деньгам иное применение — территориальное расширение, меценатство, война, обретение феодальной власти, строительство империи или что-то еще... Схема красивая своей механистичностью, и в силу этого же безжизненная.
У Броделя история представлена как медленное движение геологических литосферных плит, имеющих различный рельеф, разные участки имеют разный возраст, всюду на поверхности разнообразная жизнь — где-то леса, где-то пашни, все меняется, но меняется очень медленно и нелинейно. Практически нигде и никогда Бродель не желает выделить один ведущий фактор, который бы с железной необходимостью порождал те или иные последствия. Представление истории как механизма для Броделя совершенно невозможно.
Эта разница бросается в глаза, когда мы видим, насколько по-разному Валлерстайн и его последователи, к примеру, Борис Кагарлицкий в книге «Периферийная империя» (Кагарлицкий 2009) и сам Бродель оценивают Россию.
Для Валлерстайна Россия — полупериферия капиталистической мир-системы. Кагарлицкий говорит еще жестче: периферия, сырьевая периферия. Броделю такой взгляд совершенно чужд. Для него Россия «сама по себе мир-экономика» — огромная, весьма своеобразная, лишь по поверхности соприкасающаяся с Западом (а потому и не поддающаяся осмыслению в рамках функциональной схемы, разработанной для Запада). Россия Броделя обладает огромным, рано сформировавшимся, хотя и негородским внутренним рынком и лишь медленно познает собственные силы.
В валлерстайновской системе место России в мир-системе навсегда задано и изменить его практически невозможно, оно будет стабильно низким без возможности серьезного улучшения, даже при революционных прорывах. В броделевской перспективе медленно идущий в России процесс овладения собственным пространством и формирования внутреннего рынка постепенно улучшает ее положение.
В конечном счете глобальное доминирование западного капиталистического мира-экономики над другими не такой уж давний, не такой прочный и не такой безусловный процесс. Русская мир-экономика со своим своеобразием и своим простором больше, чем просто функция мир-системы. Ее функциональность в броделевском видении является вторичной и наносной.
Механистичность марксистов-мирсистемщиков и геологичность Броделя — это два настолько разных подхода, что, конечно, Бродель может числиться «предтечей» мир-системного анализа лишь в самом условном смысле. Схема Валлерстайна в конечном счете является глобалистской. Схема Броделя с многообразием самозамкнутых миров-экономик, в которых чувствуется привкус шпенглеровских культур-монад, оказывается по сути антиглобалистской.
Хотя Бродель охотно воспользовался развитием мир-системной концепции для поддержки и распространения своих работ во всем мире, но на теоретические компромиссы с собственными учениками он практически не идет.
IX
В 1979 году Бродель выпустил одним изданием все три тома «Материальной цивилизации, экономики и капитализма». Эффект был подобен ядерному взрыву. Пожилой историк не просто дописал книгу, во что уже никто не верил. Он создал историографический шедевр, в художественном и концептуальном отношении превзошедший «Средиземноморье».
Бродель выступил с оригинальной концепцией экономической истории раннего Нового времени и зарождения капитализма, поставившей его в один ряд с такими гигантами, как Маркс, Вебер и Вернер Зомбарт. Он ввел новую линейку понятий — «мир-экономика» (формально заимствованное у Валлерстайна, но наполненное совершенно оригинальным локалистским содержанием), «гегемония преобладающего городского центра», «капитализм как внерыночный контроль над рынком», «биологический старый порядок» и т. д.
Было очевидно, что никто кроме Броделя так работать с историей не может, что он один на Западе способен к такому масштабному и в то же время въедливо конкретному осмыслению исторического процесса решающих для мира столетий, что никто больше не сумеет сконцентрировать такое количества материала и не поймет, что с ним делать.
И потом — это было великолепно написано. Стиль Броделя приобрел здесь отточенность, вольтеровское остроумие, французскую тонкость, добродушную ироничность, выпуклость деталей. Если «Средиземноморье» было собрано из крупных блоков, то «Материальная цивилизация» складывалась из десятков тысяч мельчайших осколков, выложенных в идеально просчитанную цельную мозаику.
Из свергнутого «папы историков» Бродель разом превратился в непонятого пророка, к которому наконец-то пришло признание. Помимо прочего, книга была отлично принята в Америке и хорошо продавалась. Понять мир «старого порядка» иначе, чем через призму Броделя, теперь было невозможно.
Самая коварная ошибка, которая может подстерегать читателя «Материальной цивилизации, экономики и капитализма» — это поверить теоретическим декларациям Броделя в предисловиях, затем сведенным в специальную книгу-компендиум «Динамика капитализма». Принимать слишком всерьез трехэтажную модель «материальная цивилизация — рыночная экономика — капитализм», тем более, считать ее крупным теоретическим вкладом Броделя в мировую историографию — нонсенс. Перед нами скорее необходимость оправдать огромный труд, предъявив некую удобопонятную социологическую модель, «теорию», без которой обобщающие труды сегодня публикой к рассмотрению не принимаются. Как о замысле картины мы скорее судили бы по ней самой, чем по приложенному художником синопсису, так и о триптихе Броделя не приходится судить по вводным декларациям.
Прежде всего, трехчастная структура opus magnum Броделя полностью повторяет структуру книги о Средиземноморье.
И там, и тут первый том посвящен описанию материальных структур анализируемой исторической реальности и установлению заложенных в них ограничений человеческой деятельности.
В книге о Средиземноморье содержание первого тома — это, прежде всего, географическая среда. «Структуры повседневности» посвящены всему шарообразному миру, взятому в определенный период, главным образом со своей экономической стороны, такой системой ограничений выступает структура самой человеческой цивилизации — численность населения, аграрная и энергетическая база, технологии, деньги, структура городов.
Вторые части обоих трудов посвящены экономическим структурам и конъюнктурам, а также социальному контексту бытования экономик — обществам и государствам-империям. Лишь тему духовной цивилизации, культуры Бродель в «Играх обмена» оставляет за рамками обсуждения.
Наконец, третьи книги обоих сочинений посвящены событийной динамике в масштабах избранного поля исследования. В одном случае это великая христиано-османская война в эпоху Филиппа II, в другом, во «Времени мира», — историческая смена гегемоний городских центров в рамках европейского мира экономики и формирование предпосылок промышленной революции.
Может показаться, что Бродель пишет одну и ту же книгу, лишь сменив точку обзора на гораздо более общую, что позволяет ему более свободно оперировать материалом, превратив тяжеловесный нарратив в россыпь искрометных импрессионистических зарисовок. Но именно в композиции, складывающейся из этих зарисовок, мы и можем нащупать аутентичные смыслы Броделя.
Материальную цивилизацию XV–XVIII веков Бродель описывает как исключительно косную и инертную, что так контрастирует с вечно инновационным миром промышленной революции. Две эпохи, эпоху старого порядка и нашу, именно в материальном укладе разделяет пропасть. Если в плане идей Вольтер практически наш современник, то окажись мы на несколько дней в его доме — и «между нами и им возникла бы чудовищная пропасть: в вечернем освещении дома, в отоплении, в средствах транспорта, пище, заболеваниях, способах лечения» (Бродель 1986: 38).
«Старый порядок», по Броделю, столетиями удерживал мир в трудно объяснимой стабильности. «Материальная жизнь в промежутке между XV и XVIII вв. — это продолжение древнего общества, древней экономики, трансформирующихся очень медленно и незаметно....» (Бродель 1986: 39). И
