лишь с XIX века «с полной переделкой мира наступит разрыв, обновление, революция на всем протяжении границы между возможным и невозможным» (Бродель 1986: 38). Да и сегодня поверхность «стагнирующей истории» огромна, к ней относится 80–90 % жизни земного шара. «Хорошо мне знакомая деревня еще в 1929 г. жила чуть ли не в XVII или XVIII веке» (Бродель 1986: 39). «Упорно отстаивающее свое присутствие прожорливое прошлое монотонно поглощает хрупкое время людей» (Бродель 1986: 38).
И тут создается впечатление, что Бродель осознанно утрирует эту историческую неподвижность и стагнацию, не замечая, как многое изменилось с древнейших времен. Ему нужно создать впечатление застывшего, даже не географического, а по сути геологического пейзажа, движущегося по нескольку сантиметров в столетие, то есть, с точки зрения горизонта человеческой жизни, застывшего в длительной временной протяженности.
Что же в конечном счете происходит с этой «стагнирующей историей», что она выходит на галоп индустриальной эпохи? Бродель дает осторожный намек — «мало-помалу они создали над собой общество более высокого, чем они, уровня, бремя которого им поневоле приходилось нести» (Бродель 1986: 39).
Иными словами, поверх низкоуровневых социальных структур с примитивной материальной цивилизацией и культурой выросли структуры высокоуровневые, капризные, целостные, притязательные, дорогие в обслуживании. Эффект этих высокоуровневых структур привел к тому, что они в ряде обществ, прежде всего европейских, вытянули сами себя за волосы из болота стагнирующей истории. Барон Мюнхгаузен оказался архетипом нового человека.
И тут, нетрудно убедиться, исторические реальности противоречат теоретической матрице Броделя. Оказывается, почти неподвижные ритмы длительной временной протяженности, хотя они и составляют большую часть валового продукта истории, не составляют ее сути. Да, они определяют границы возможного и невозможного, но только для того, чтобы хрупкие суперструктуры, пульсирующие в коротких исторических ритмах событийности и инноваций, эти границы сдвинули. Самое интересное в истории — не границы возможного, а их завораживающий переход, постоянное самопревосхождение человеческих обществ, народов, цивилизаций и империй. Подлинная история является историей невозможного и невероятного.
Натурализм Броделя как великого консервативного мыслителя (а он, несомненно, великий консервативный мыслитель) весьма характерен для французской интеллектуальной традиции, восходящей к Монтескье и Руссо и продолжившейся в консервативном руссоизме де Местра и Ле Пле.
В логике этой традиции реальность трактуется как природа, «естественное» значит природой данное, в то время как историческое, событийное, связанное с цивилизацией и социальными порядками, берется под подозрение как греховное. Бродель, конечно, далек от руссоистского идеала «доброго дикаря» (коего высмеял еще де Местр, считая его как раз продуктом упадка естественной богоданной цивилизации), но нельзя не заметить его скептической настороженности по отношению к прогрессу, отказ преувеличивать распространение и прочность его завоеваний.
Невозможно отделаться от мысли, что сам Бродель по сути на стороне той лотарингской деревни, в которой жил с 7 лет у бабушки. Именно ее неспешный уклад представляется ему истиной истории, а все прочее — до некоторой степени призраками несбыточного будущего.
Работа Броделя современными неомальтузианцами считается пророческим предвидением их собственной демографически-структурной теории. С содержательной стороны это, безусловно, так. Бродель осмеливается делать прямо мальтузианские утверждения в ту эпоху, когда они были не в чести:
Возрастающая демографическая перегрузка нередко заканчивается — а в прошлом неизменно заканчивалась — тем, что возможности общества прокормить людей оказываются недостаточными... усиливаясь, демографические подъемы влекут за собой снижение уровня жизни, они увеличивают и без того всегда внушительное число недоедающих, нищих и бродяг. Эпидемии и голод — последний предшествует первым и сопутствует им — восстанавливают равновесие между количеством ртов и недостаточным питанием, между спросом и предложением рабочей силы, и эти очень жестокие коррекции образуют сильную сторону эпохи Старого порядка (Бродель 1986: 42).
Однако там, где сегодня у Голдстоуна, Турчинова, Нефедова мы обнаружим строгую механистичную модель: рост — перенаселение — сжатие — катастрофический коллапс — восстановительный рост, там Броделю рисуются природные «приливы и отливы», мало того, он готов присоединиться к гипотезе Эрнста Вагемана о синхронности демографических циклов Европы, Индии и Китая, «как если бы все человечество подчинялось велению некоей первичной космической судьбы, по сравнению с которой вся остальная его история была истиной второстепенной» (Бродель 1986: 45).
Гипотеза о синхронности демографической динамики Китая и Европы и равенстве их демографических объемов позволяет Броделю задать убийственный для рационалистического прогрессизма вопрос: почему в середине XVIII века во всем мире начался скачкообразный рост населения, хотя прогрессистская модель требовала бы допущения, что рост, связанный с улучшением гигиены, развитием медицины, совершенствованием агрокультуры и промышленности, будет касаться только Европы?
Подъем в Китае, столь же ярко выраженный и бесспорный, как и в Европе, обязывает пересмотреть старые объяснения. Пусть погрустят об этом историки — те, кто упорно пытается объяснить демографический прогресс Запада снижением смертности в городах (которая к тому же остается очень высокой), прогрессом гигиены и медицины, отступлением оспы, многочисленными водопроводами, резким снижением детской смертности, а затем и общим снижением уровня смертности, понижением среднего брачного возраста...
Но тогда требовалось бы, чтобы и для других регионов, а не для одного только Запада мы располагали аналогичными или столь же весомыми объяснениями. А ведь в Китае, где браки всегда были «ранними и многодетными», не удалось бы призвать на помощь ни снижение среднего брачного возраста, ни скачок в уровне рождаемости. Что же касается гигиены в городах, то в 1793 г. огромный Пекин, по словам английского путешественника, насчитывал 3 млн жителей. И он, несомненно, занимал меньшую площадь, чем Лондон, которому далеко было до этой фантастической цифры. В низеньких домишках наблюдалась невероятная скученность. И гигиена тут ничем не могла помочь.
Точно так же, если не выходить за пределы Европы, как объяснить быстрый рост численности населения в России (оно удваивается с 1722 по 1795 г. — с 14 до 29 млн), притом что там нет врачей и хирургов, а в городах отсутствует всякая гигиена?
А если выйти за пределы Европы, то как объяснить в XVIII в. рост населения — как англосаксонского, так и испано-португальского — в Америке, где нет ни врачей, ни сколько-нибудь заслуживающей внимания гигиены (уж во всяком случае, нет их в Рио-де-Жанейро, столице Бразилии с 1763 г., которую регулярно посещает желтая лихорадка и где, как и по всей Латинской Америке, свирепствует как эндемичное заболевание оспа, разрушая больных «до самых костей»)? (Бродель 1986: 58–59).
Предлагая собственное объяснение — дело в климатических изменениях, — Бродель понимает, что оно может вызвать у многих усмешку, да и ему самому не отказывает самоирония, с которой он цитирует гороскоп 1551 года:
Если Солнце, Венера и Луна сойдутся под знаком Близнецов, писатели мало заработают
