собственный взгляд до совершенства. Том называется «Время мира», и поверхностный читатель до сих пор пребывает в убеждении, что в нем рассказывается о глобальной экономической истории в духе мир-системного подхода, утверждаемого Валлерстайном, с которым Бродель все время пересекается, перекликается, но больше спорит, чем соглашается.
На самом деле третьему тому, конечно, следовало бы называться «Les temps des mondes» — «Времена миров». Его главная тема — последовательное утверждение множественности и затрудненной взаимопроницаемости исторических экономик.
«Мы будем возвращаться к роли «миров-экономик» (economies-mondes), этих замкнутых пространств, конституировавшихся как особые миры, как самостоятельные куски планеты. Они имеют собственную историю, ибо с течением времени их границы изменялись, они росли в то самое время, когда Европа пустилась на завоевание мира. С этими «мирами-экономиками» мы приходим к иному уровню конкуренции, к иным масштабам господства», — обещает Бродель еще в конце второго тома своего труда (Бродель 1988: 610).
В противоположность глобальной капиталистической мир-экономике Валлерстайна, Бродель утверждает в лице миров-экономик неподвижные, резистентные, автаркические или тяготеющие к автаркии экономические и социальные системы.
Мир-экономика затрагивает лишь часть Вселенной, экономически самостоятельный кусок планеты, способный в основном быть самодостаточным, такой, которому его внутренние связи и обмены придают определенное органическое единство... мир-экономика был суммой индивидуализированных изолированных пространств, экономических и неэкономических, перегруппировываемых таким миром-экономикой. он охватывал огромную площадь (в принципе, то была в ту или иную эпоху самая обширная зона сплоченности в заданной части земного шара)... обычно он пренебрегал границами других крупных группирований истории (Бродель 1992: 14–16).
Миры-экономики оказываются по большому счету экономическими аватарами ранее описанных Броделем столь же упорных и устойчивых в самосохранении цивилизаций, чья замкнутость и монадологичность практически равны шпен-глеровским культурам и далеко отстоят от отзывчивости цивилизаций по Тойнби. Даже список этих миров-экономик таков, что он навевает ассоциации, прежде всего, с классическим, идущим от Данилевского списком цивилизаций.
Миры-экономики существовали всегда, по крайней мере с очень давних времен. Точно так же, как всегда, по крайней мере с очень давних времен, имелись общества, цивилизации, государства и даже империи. Двигаясь семимильными шагами вспять течения истории, мы сказали бы о древней Финикии, что она была по отношению к обширным империям как бы наброском мира-экономики. Так же точно, как Карфаген во времена своего величия. Так же, как эллинистический мир, как, в крайнем случае, Рим. Так же, как и мусульманский мир после его ошеломляющих успехов. С наступлением IX в. норманнские набеги на окраинах Западной Европы на короткое время очертили хрупкий мир-экономику, наследниками которого станут другие. Начиная с XI в. Европа создаст то, что станет первым ее миром-экономикой, за которым последуют другие, вплоть до нашего времени. Московское государство, связанное с Востоком, Индией, Китаем, Средней Азией и Сибирью, было, по меньшей мере до XVIII в., само по себе миром-экономикой. Точно так же и Китай, который очень рано завладел обширными соседними территориями, привязав их к своей судьбе: Кореей, Японией, Индонезией, Вьетнамом, Юннанью, Тибетом, Монголией, т. е. «гирляндой» зависимых государств. Индия в еще более раннее время превратила в своих интересах Индийский океан в своего рода Внутреннее море, от восточного побережья Африки до островов Индонезии. Короче говоря, не находимся ли мы перед бесконечно возобновлявшимся процессом, перед почти спонтанным опережением, след которого будет обнаруживаться повсюду (Бродель 1992: 16–17).
Эти слова опубликованы в 1978 году. А за год до этого Александр Солженицын в своей Гарвардской речи обозначит поворот мировой политической мысли к цивилизационному подходу в духе Данилевского и его продолжателей:
Всякая древняя устоявшаяся самостоятельная культура, да еще широкая по земной поверхности, уже составляет самостоятельный мир, полный загадок и неожиданностей для западного мышления. Таковы, по меньшему счету, Китай, Индия, мусульманский мир и Африка... Такова была тысячу лет Россия — хотя западное мышление с систематической ошибкой отказывало ей в самостоятельности и потому никогда не понимало, как не понимает и сегодня (Солженицын 2015: 159).
Два крупнейших мыслителя своего времени, не сговариваясь, и, видимо, не влияя непосредственно друг на друга, заговаривают в одно и то же время об исторических мирах, противостоящих буйной экспансии самовлюбленного Запада. Мир-экономика с его тяготением к автаркии требует для себя собственной культуры, сочетающей однородность и самобытность:
Мир-экономика как целое на всем его протяжении обнаруживал тенденцию к тому, чтобы иметь одну и ту же культуру, по крайней мере определенные элементы одной и той же культуры, в противовес соседним мирам-экономикам (Бродель 1992: 60).
Это сочетание нескольких больших локальностей и есть цивилизация, которая для Броделя превосходит в древности любой другой экономический и общественный порядок:
Культура вела свое происхождение из нескончаемого прошлого, которое превосходило, и намного, саму по себе впечатляющую долговечность миров-экономик. Она — самый древний персонаж человеческой истории: экономики сменяли одна другую, политические институты рушились, общества следовали одно за другим, но цивилизация продолжала свой путь... Цивилизация — это старец, патриарх мировой истории (Там же).
Тем пафосом, которым проникнута мысль Броделя, когда он говорит не о Европе, а о мирах-экономиках как таковых, оказывается подчеркивание трудности преодоления их границ и их упорства в защите собственной идентичности, их умения говорить «нет».
Границы мира-экономики располагаются там, где начинается другая экономика того же типа, вдоль некой линии или, вернее, некой зоны, пересекать которую как с той, так и с другой ее стороны бывало выгодно с экономической точки зрения лишь в исключительных случаях. Для основной части торговли, и в обоих направлениях, «потеря на обмене превысила бы прибыль». Так что как общее правило, границы миров-экономик предстают как зоны мало оживленные, инертные (Бродель 1992: 18–19).
Иерархическая модель Валлерстайна — ядро, полупериферия, периферия — используется Броделем прежде всего для того, чтобы описать не глобальный мир, а реальности внутри замкнутого автаркичного мира-экономики. Он даже припоминает «Изолированное государство» Иоганна Генриха фон Тюнена, а отсюда рукой подать до совсем неполиткорректных образцов экономического антиглобализма — «Замкнутого торгового государства» Фихте и «Национальной системы политической экономии» Фридриха Листа.
Для Броделя не существует «передовых» и «отсталых» миров-экономик, но каждый из этих миров представляет собой пирамиду, в которой прогресс города-гегемона и центральной экономики покоится на отсталости периферийного мира. Валлерстайновская трехуровневая схема не столько глобальна, сколько множественно универсальна. «Мир усеян перифериями» (Бродель 1992: 64).
Всякий мир-экономика есть складывание, сочетание связанных воедино зон, однако на разных уровнях. В пространстве обрисовывается по меньшей мере три ареала, три категории: узкий центр, второстепенные, довольно развитые области и в завершение всего огромные внешние окраины. И качества, и
