для России выигрышной стратегией:
Восточная торговля была как будто положительной для России. И, взятая в целом, стимулировавшей ее экономику. В то время как Запад требовал от России лишь сырье, снабжал ее только предметами роскоши и чеканной монетой (что, правда, тоже имело свое значение), Восток покупал у нее готовые изделия, поставлял ей красящие вещества, полезные ее промышленности, снабжал Россию предметами роскоши, но также и тканями по низкой цене, шелком и хлопком для народного потребления... Желая того или нет, но Россия выбрала скорее Восток, чем Запад. Следует ли в этом видеть причину отставания ее развития? Или же Россия, отсрочив свое столкновение с европейским капитализмом, убереглась, возможно, от незавидной судьбы соседней Польши, все структуры которой были перестроены европейским спросом, в которой возникли блистательный успех Гданьска (Данциг — это «зеница ока Польши») и всевластие крупных сеньоров и магнатов, в то время как авторитет государства уменьшался, а развитие городов хирело? (Бродель 1992, 456).
Центральный элемент русской экономики и цивилизации, напротив, именно государство, играющее роль, несравнимую с западной:
В России государство стояло как утес среди моря. Все замыкалось на его всемогуществе, на его усиленной полиции, на его самовластии как по отношению к городам... так и по отношению к консервативной православной церкви или к массе крестьян (которые принадлежали прежде царю, а потом уже барину), или к самим боярам, приведенным к покорности… Сверх всего, государство присвоило себе контроль над важнейшими видами обмена: оно монополизировало соляную торговлю, торговлю поташом, водкой, пивом, медами, пушниной, табаком, а позднее и кофе. (Там же).
Последовательная политика русского государства, создавшего, в частности, сословие «гостей», привела к тому, что России удалось сохранить торговую автономию от Запада, а вместе с нею и предпосылки к формированию национального рынка:
В противоположность тому, что произошло в Польше, ревнивая и предусмотрительная царская власть, в конечном счете сохранила самостоятельную торговую жизнь, которая охватывала всю территорию и участвовала в ее экономическом развитии. К тому же, совсем как на Западе, ни один из таких крупных купцов не был узко специализирован (Бродель 1992: 458).
Даже русское крепостничество отличалось в лучшую сторону от восточноевропейского образца, где оно было следствием функционализации феодальных аристократий в интересах западных рынков и привело к фактическому коллапсу государства:
В Польше, в Венгрии, в Чехии «вторичное закрепощение» действительно возникло к выгоде сеньеров и магнатов, которые с того времени стали между крестьянином и рынком и господствовали даже над снабжением городов, в тех случаях, когда последние не были попросту их личной собственностью. В России главным действующим лицом было государство. Все зависело от его нужд, его задач и от огромной тяжести прошлой истории (Бродель 1992, 459).
Русское крепостничество, как справедливо отмечает Бродель, было связано не с необходимостью усиленной феодальной эксплуатации в интересах мировой торговли, как в Восточной Европе, а с тем, что, «как и в ранней европейской Америке, главной проблемой было здесь удержать человека, который был редок, а не землю, которой было в избытке сверх всякой меры... Царь усмирил свое дворянство. Но дворянству этому надо жить. Если крестьяне оставят его ради освоения вновь завоеванных земель, как оно будет существовать?» (Там же).
Из этой автаркически-суверенистской политической логики, а не из мир-системно экономической вытекало и положение крестьян. В России оброк решительно первенствовал над барщиной, так как его задачей было обеспечение военно-служилого класса и казны, а не товарное производство в интересах мирового экспорта. А необходимость выхода крестьянина на рынок подхлестывала ускоренное развитие этого рынка.
Выплата повинностей в деньгах вполне очевидно предполагала рынок, на который крестьянин всегда будет иметь доступ. Впрочем, именно рынок объясняет ведение барином самостоятельного хозяйства в его поместье (он желал продавать свою продукцию) и в неменьшей степени развитие государства, связанное с денежными поступлениями фиска. С тем же успехом можно будет сказать, в соответствии со взаимностью перспектив, что раннее появление в России рыночной экономики зависело от открытости крестьянской экономики или что оно обусловило эту открытость. В таком процессе русская внешняя торговля с Европой (над относительной незначительностью которой в сравнении с громадным внутренним рынком иные, вне сомнения, стали бы насмехаться) играла некоторую роль, ибо как раз благоприятный баланс России впрыскивал в русскую экономику тот минимум денежного обращения — европейское или китайское серебро, — без которого активность рынка была бы почти невозможна (Бродель 1992: 460–461).
Рыночное крепостничество — тот особый экономический модус, который определяет для Броделя своеобразие русской экономики в эту эпоху. Он рисует практически крестьянскую утопию в духе русских нэповских экономистов, среди которых был глубоко почитаемый Броделем Н. Д. Кондратьев. Крестьяне активно торгуют, перемещаются с целью торговли или заработка, осваивают кустарные и транспортные промыслы, наживают миллионы, с помощью всевозможных ухищрений получают от помещиков свободу, сохраняя эти миллионы.
Крестьяне принадлежавшего Шереметьевым села Иваново (к северо-востоку от столицы), которые издавна были ткачами, в конечном счете откроют настоящие мануфактуры, выпускавшие набивные ткани (поначалу льняные, затем — хлопчатые), числом 49 в 1803 г. Прибыли их были фантастическими, и Иваново стало великим русским текстильным центром (Бродель 1992: 463).
Удивительным преимуществом России даже в крепостнический период было то, что «класс крепостных не был замкнут в деревенской самодостаточности. Он оставался в контакте с экономикой страны и находил там возможность жить и заниматься предпринимательской деятельностью» (Там же). Крепостничество в юридическом смысле на деле отнюдь не было аграрным феодализмом, раздробленным на поместья и латифундии. По факту в России очень рано начал реализовываться настоящий народный капитализм, носивший не только торгово-промысловый, но и мануфактурной характер. Оригинальной его особенностью было то, что он во многом оставался крестьянским и деревенским.
В середине XVIII в. граф Миних, говоря от имени русского правительства, констатировал, что на протяжении столетия крестьяне «вопреки любым запретам постоянно занимались торговлей, вложили в нее весьма значительные суммы», так что рост и «нынешнее процветание» крупной торговли «обязаны своим существованием умению, труду и капиталовложениям этих крестьян» (Там же).
Здесь особенно следует подчеркнуть, что идеал самого Броделя всегда оставался мелкорыночным, «нэповским». Он с прохладцей относится что к капиталистическим, что с социалистическим суперструктурам, зато влюблен в непосредственный и честный открытый рынок. И то, что он видит этот рынок в старой России, из его уст — особая похвала.
Несомненное преимущество, хотя и связанное с рядом отягощений, составляет для Броделя и огромное русское пространство.
Громадная Россия, невзирая на еще архаические формы, была, несомненно, миром-экономикой. Если расположиться в
