характер общества, экономики, техники, культуры, политического порядка обязательно изменяются по мере перемещения из одной зоны в другую... Центр, так сказать, «сердце», соединяет все самое передовое и самое разнообразное, что только существует. Следующее звено располагает лишь частью таких преимуществ, хотя и пользуется какой-то их долей; это зона «блистательных вторых». Громадная же периферия с ее редким населением представляет, напротив, архаичность, отставание, легкую возможность эксплуатации со стороны других. Такая дифференциальная география еще и сегодня подстерегает и объясняет всеобщую историю мира. (Бродель 1992: 32).
Каждый из миров-экономик соединяет разные степени прогресса, разные временные ритмы и ни в коем случае не может пользоваться привилегией абсолютной прогрессивности. Мир-экономика живет одновременно в целом спектре исторических времен:
Отсталые зоны распределялись отнюдь не исключительно по настоящим перифериям. На самом деле они усеивали сами центральные области многочисленными региональными «пятнами», имевшими скромные размеры одной «области» или одного кантона, одной изолированной горной долины или зоны малодоступной, ввиду ее расположения вдали от проезжих дорог. Все передовые экономики были, таким образом, как бы пронизаны бесчисленными «ямами», лежавшими вне пределов времени мира (Бродель 1992: 35).
Никакое идеальное взаимовыгодное международное разделение труда, о котором твердит либеральная экономическая школа от времен Смита и Рикардо, в реальности невозможно. Бродель это подчеркивает особенно энергично, присоединяясь к консервативной критике рикардианства и его спекуляций вокруг мнимой «взаимовыгодности» англо-португальского «договора Метуэна».
Разделение труда в мировом масштабе (или в масштабе одного мира-экономики) не было соглашением равных партнеров, согласованным и доступным для пересмотра в любой момент. Оно устанавливалось постепенно, как цепь зависимостей, определявших одни другие. Неравный обмен, создатель неравенства в мире, и, наоборот, неравенство мира, упорно создававшее обмены, были древними реальностями. В экономической игре всегда существовали карты лучше других, а иной раз (и часто) крапленые. Определенные виды деятельности доставляли более прибыли, нежели другие...
Португальское правительство во времена герцога д'Эрсейры использовало для самозащиты щит меркантилизма, поощряя развитие своей промышленности. Но спустя два года после смерти герцога в 1690 г. от этой обороны отказались; десятилетием позднее будет подписан договор лорда Метуэна. Кто бы стал утверждать, будто англо-португальские отношения диктовались «общими узами выгоды» между дружественными обществами, а не соотношением сил, которое трудно было изменить? Соотношение сил между нациями вытекало иногда из очень древнего положения вещей. Для какой-то экономики какого-то общества, какой-то цивилизации или даже политической общности оказывалось трудно разорвать единожды пережитое в прошлом состояние зависимости. (Бродель 1992: 43).
«Бедная страна бедна потому, что она бедна», — присоединяется Бродель к выводу Рагнара Нурксе. Точно так же страна развивается потому, что она развивалась. Экспансия порождает экспансию. Неравенство регионов мира — не то, что родилось сегодня, и не то, что может быть исцелено быстро и революционными методами.
Там, где ощущается отставание от господствующего над миром-экономикой гегемона, первостепенной задачей становится самозащита. И выполнить эту задачу может только сильное государство.
Между новой Голландией XVII в. и величественными государствами вроде Франции или Испании разрыв оставался большим. Этот разрыв проявлялся в отношении правительств к той экономической политике, которая тогда считалась панацеей и которую мы обозначаем придуманным задним числом словом «меркантилизм». Изобретая это слово, мы, историки, наделили его многими значениями. Но если какое-либо из этих значений должно возобладать над другими, им должно было бы стать то, которое подразумевает защиту от чужеземца. Ибо, прежде всего, меркантилизм — это способ себя защитить. Государь или государство, применявшие его предписания, вне сомнения, отдавали дань моде; но еще более меркантилизм свидетельствует о приниженном положении, которое требуется хотя бы временно облегчить или смягчить (Бродель 1992: 47).
Экономика и национальный рынок, построенные наперекор интересам и воле господствующего над мир-экономикой города, представляются Броделю интереснейшим феноменом, вызывающим его сочувствие. В национальном государстве его практически восхищает способность действовать вопреки «данности».
Национальный рынок был сетью с неправильными ячейками, зачастую построенной наперекор всему: наперекор слишком могущественным городам, у которых была своя политика; провинциям, которые отвергали централизацию; иностранным вмешательствам, влекшим за собой разрывы и бреши, не говоря уже о различных интересах производства и обменов — вспомним о конфликтах во Франции между атлантическими и средиземноморскими портами, между внутренними районами и морскими фасадами страны. А также и наперекор анклавам простого воспроизводства, которые никто не контролировал.
Ничего нет удивительного в том, что у начала национального рынка непременно стояла централизующая политическая воля: фискальная, или административная, или военная, или меркантилистская. Лайонел Роткруг определяет меркантилизм как передачу руководства экономической активностью от коммун государству. Вернее будет сказать: от городов и провинций к государству. По всей Европе очень рано возвысились привилегированные регионы, властные центры, с которых начиналось медленное политическое строительство, начинались территориальные государства. Так, во Франции это Иль-де-Франс, удивительный домен Капетингов, и вновь все происходило «между Соммой и Луарой»; в Англии — бассейн Лондона; в Шотландии — низменная зона (Lowlands), в Испании — открытые пространства Кастильского нагорья; в России — бескрайняя Московская возвышенность... (Бродель 1992: 290–291).
Итак, при внимательном прочтении на смену воображаемому консервативными критиками «мондиалисту» Броделю приходит убежденный локалист. Цивилизация и культура для него более важные и древние реальности, чем экономика.
Мир-экономика тяготеет, призван и стремится к автаркии. Национальная экономика призвана к самообороне от принудительной гегемонии. И центральную роль в этой самообороне играет государство.
Эти принципы удивительно совпадают с политической философией голлизма — суверенизм, идентитаризм, автаркия и опора на собственные силы. Неслучайно, что административный расцвет Броделя приходится именно на эту эпоху. Как неслучайно, что и для де Голля, и для Броделя характерен еще один общий мотив — выраженная симпатия к России как самостоятельному историческому миру, не желающему капитулировать перед Западом.
XII
Броделю, как уже было ранее сказано, принадлежит один из самых сильных «русских текстов» в западной культуре и особенно в западной гуманитарной и историографической традиции. Чтение броделевских глав о России не вызывает обычного при знакомстве с западной историографией эффекта стыда за автора. Иногда французский историк, конечно, ошибается, но происходит это сравнительно редко — например, в случае описания казни князя Матвея Гагарина как обезглавливания, а не как повешения, правда, и здесь виноват не столько Бродель, сколько цитируемый им первоисточник. В целом же броделевская концепция русского мира-экономики весьма глубока и оригинальна.
«Россия — долгое время сама по себе мир-экономика, — подчеркивает Бродель. — Она имела единственно тенденцию организоваться в стороне от Европы, как самостоятельный мир-экономика со своей собственной сетью связей» (Бродель 1992, 455).
Основным направлением традиционной русской торговли был не Запад, а Юг и Восток. Экономический ориентализм оказывался
