его центре, в Москве, он свидетельствовал не только об определенной энергии, но также и об определенной мощи доминирования. Ось север-юг вдоль Волги была решающей линией раздела, какой в Европе в XIV в. был капиталистический «позвоночный столб» от Венеции до Брюгге. И если вообразить себе карту Франции, увеличенную до русских масштабов, то Архангельск был бы Дюнкерком, Санкт-Петербург — Руаном, Москва — Парижем, Нижний Новгород — Лионом, Астрахань — Марселем. Позднее южной оконечностью станет Одесса, основанная в 1794 г. Мир-экономика, расширявшийся, продвигавший свои завоевания на свои периферийные, почти пустынные области, Московское государство было громадно, и именно такая громадность ставила его в ряды экономических чудищ первой величины (Бродель 1992: 467).
Это громадное пространство стало для России важнейшим фактором долгосрочной суверенности:
Это пространство, лежавшее в основе реальности русского мира-экономики и на самом деле придававшее ему его форму, обладало также тем преимуществом, что гарантировало его от вторжения других. Наконец, оно делало возможной диверсификацию производства, а также более или менее иерархизованное от зоны к зоне разделение труда. Свою реальность русский мир-экономика доказывал также существованием обширных периферийных областей: на юг, в сторону Черного моря; в азиатском направлении — фантастические территории Сибири (Бродель 1992: 468).
Эти русские особенности: сильное государство, стихийный народный капитализм и большое пространство — исключали для России угрозу «полонизации» даже в момент интенсивной интеграции в европейскую политику и экономику.
Не было ничего сравнимого между ситуацией в России и зависимостью Польши, например. Когда экономическая Европа набросилась на Россию, последняя находилась уже на пути, который защитил ее внутренний рынок, собственное развитие ее ремесел, ее мануфактур, имевшихся в XVII в., ее активной торговли. Россия даже великолепно приспособилась к промышленной «предреволюции», к общему взлету производства в XVIII в. По велению государства и с его помощью появлялись горные предприятия, плавильни, арсеналы, новые бархатные и шелковые мануфактуры, стекольные заводы, от Москвы и до Урала. А в основе оставалась действующей громадная кустарная и домашняя промышленность (Бродель 1992: 478).
Под стать объективной независимости России было и ее субъективное стремление к независимости, неприятие подчиненного Европе положения. «Россия — это бык, которого поедают и из которого для прочих стран делают бульонные кубики», — передает Бродель высказывание одного из первых русских националистов графа Федора Ростопчина, недовольного зависимостью страны от сырьевого экспорта.
Однако Бродель подчеркивает, что при всей своей объективной правоте нарисованная Ростопчиным картина изрядно утрирована: «Не следует упускать из виду, что эти поставки сырья в Европу обеспечили России превышение ее баланса и, следовательно, постоянное снабжение монетой. А последнее было условием проникновения рынка в крестьянскую экономику, важнейшим элементом модернизации России и ее сопротивления иноземному вторжению» (Бродель 1992: 480).
Перефразируя Нурксе, можно сказать, что Россия была богатой и независимой потому, что была богата и независима. Ее экономика и культура тяготели к автаркии и оказались достаточно сильны, чтобы ее обеспечить. В конечном счете, в союзе и взаимодействии с Европой или против нее, Россия последовательно осуществляла свою судьбу как самого по себе мира-экономики. И одним из финальных аккордов грандиозного труда Броделя оказалась поддержка России в этом суверенном статусе.
XIII
Финальной точкой своей карьеры Фернан Бродель решил сделать книгу об идентичности Франции, о ее исторической, географической и культурной идентичности. Ему не удалось ее завершить — как всегда, он не успел раскрыть вопросы культуры, но опыт географической характеристики страны, анализ ее демографических процессов и устройства экономики как нельзя удался.
В первом томе характеризуется пространственная структура «французского шестиугольника», намечается глубокая культурная, хозяйственная и антропологическая граница между севером и югом, осознаваемая самими французами (южное добродушие и легкость против эгоизма самовлюбленных неприязненных северян), а также менее осознаваемая граница по диагонали Сен-Мало — Марсель, отделяющая богатый, густой, динамичный северо-восток от отстающего, консервативного, реже населенного юго-запада.
Бродель подробно обсуждает значение «французского перешейка» — именно по западной границе Франции идет великая коммуникационная перемычка между средиземноморским и североморским бассейнами. И неслучайно, что именно бассейн Роны и Бургундия, Шампань, Сена, стали стержневыми регионами развития Франции. Нам это все тем более интересно, что вторая перемычка — черноморско-балтийская — создала Русь и из нее Россию.
В первой части второго тома намечается очерк истории Франции через демографию. Особенно удались Броделю главы о Галлии, в которых много свежих мыслей, в частности предположение, что легкость завоевания римлянами Галлии напрямую связана с высоким уровнем развития ее цивилизации.
Возвращаясь к поразительному контрасту между молниеносной войной с галлами и нескончаемым завоеванием Испании, заметим, что свою роль в нем сыграло и различие в географическом положении двух стран. К северу от Пиренеев — открытая местность, богатая, сравнительно густонаселенная, с целой сетью дорог, находящихся в приличном состоянии, а значит, нет никаких затруднений с фуражом и продовольствием; к югу от Пиренеев — местность враждебная, перегороженная там и сям самой природой, к тому же пустынная, без особых припасов продовольствия. Страбон отмечает и другой контраст, на самом деле решающий: сопротивление испанцев бесконечно дробилось и в конечном счете разрешилось тем, что мы бы назвали герильей, тогда как сопротивление галлов быстро сконцентрировалось на одном направлении, не утратив от этого энергии, но став более уязвимым — его легче было сломить одним ударом. Короче, в таком случае именно однородность Галлии, способной поднять по тревоге громадную армию, и позволила разгромить ее в ходе одной-единственной грандиозной схватки — осады Алесии в 52 г. до н. э. Если бы война, напротив, разбилась на отдельные очаги сопротивления, это бы крайне стеснило захватчика и повергло его в замешательство. В пользу суждений Страбона свидетельствует опыт «колониальных» завоеваний, которыми изобилует история. Взгляните для сравнения на захватнические походы мусульман в VII веке нашей эры: в 634 году они с ходу завладели Сирией, в 636-м — Египтом, в 641-м — самой Персией, которая еще несколькими годами раньше служила противовесом и сама, без чьей-либо помощи, потеснила Рим эпохи Юстиниана; и наоборот, для того чтобы подчинить себе — да и то не вполне — неотесанный Магриб, исламу потребуется 50 лет (650–700 гг.). Зато вестготская Испания, целостная страна, в 711 году упадет к ним в руки также с одного удара (Бродель 1995: 68).
Прекрасные страницы Бродель посвящает двум современным проблемам Франции — депопуляции и миграции. Он отмечает то, насколько рано во Франции распространилась тенденция к контролю над рождаемостью — уже в 1790 гг. 60 % пар регулировали количество детей. Миграционные процессы Бродель тоже оценивает гуманно, не без симпатии к настроенным на ассимиляцию мигрантам, но очень консервативно и трезво.
Я живу
