Старая развалина, сеченая задница, срамница! Двуличная дрянь, залила зенки-то!»
Ты чувствуешь запах моря и свежезасоленной трески, привезенной англичанами на их быстроходных судах в порты Франции и тем самым сбившей цены на добычу плывших медленней французских рыболовов, и вот ты уже хочешь вместе с ними подать жалобу с требованием обложить англичан пошлиной, дабы не торговали они к ущербу добрых подданных Христианнейшего короля.
В броделевском историческом космосе можно жить, по нему можно перемещаться и внезапно всплескивать руками, встречаясь со старыми знакомыми. Именно его глобальный исторический мир, мир географических констант, старинных городов, виноградников, пастбищ и полей, а не мир историков ментальностей, оказывается абсолютно узнаваемым и реальным, подтверждая базовый тезис броделевской методологии — на глубинном уровне, в длительной временной протяженности, история течет очень медленно, и сегодня она еще та же, что и вчера.
В годы, предшествовавшие войнам и чуме, я развлекался тем, что в разных уголках Европы, от Стамбула до Бретани и от Вологды до Неаполя, искал встречи с броделевским миром и неизменно находил его. Особенно почему-то мне везло на образы того тома Броделя, который мне попался в жизни первым: «Игры обмена». Возможно, все дело в том, что эти образы запали в память лучше всего.
Одна из самых ярких встреч произошла в 2011 году в Оранже, в самом центре Прованса. Я ехал смотреть на великолепно сохранившийся античный театр и выкопанную лишь в XIX веке римскую триумфальную арку, а обнаружил броделевский рынок.
Десятки и десятки небольших прилавков и палаток: тут продают дешевую, но обаятельную одежду, тут — десятки сортов сыров, вот горы свежесплетеных корзин, а вот ножики, множество простеньких, выделанных собственными руками ножиков с изящной деревянной ручкой. Тут предлагают обувь, тут — мед, тут ручной же выделки мыло, овощи — много овощей — кабачки, редис, маленькие дыньки и несколько жаровен со вкуснейшим мясом и колбасками.
Мимо этой нехаляльной еды гордо и надменно проходят дочери ислама, закутанные в длинные одеяния и хиджабы, ведя за собой полдюжины отпрысков, и тут же, как тревожный сигнал, стенд, увешанный политической рекламой — в основном «Национального Фронта», чрезвычайно популярного именно в Провансе. Портрет Марин Ле Пен и слоган: «Быть французом — это либо наследство, либо заслуга и в любом случае — самоуважение».
Будь у меня книга — я бы, честное слово, бегал по этому рынку и сличал детали с текстом. Но главная встреча была впереди. Покинув римские развалины, я нырнул в находящийся напротив местный музей, рассчитывая не столько на богатство экспозиции, сколько на прохладу. И каково же было мое удивление, когда на втором этаже музея я увидел старых знакомых — создателя оранжской мануфактуры набивных тканей Жана-Родольфа Веттера, его брата, его жену и его рабочих и служащих. Эта картина у Броделя на целый разворот иллюстрировала главу «Производство, или Капитализм в гостях», где рассказывалось о французских мануфактурах (Бродель 1988: 330–331).
Оказалось, что картин, посвященных мануфактуре Веттера, целых пять — на одной предприимчивые братья строят мануфактуру, видно колесо водяной мельницы (никакой паровой машины еще нет и в помине), на другой ведется гравировка медных пластин, с помощью которых на ткани набивается рисунок, на третьей женщина с помощью специального аппарата сатинирует ткань, придает ей плотность и матовый блеск, большая картина, та самая, что была в книге, изображает цех, где на ткань набивается с досок рисунок и, наконец, на последней женский цех, где ткани раскрашиваются в цвете. Полный цикл текстильной мануфактуры, оказавшейся не слишком удачливой (она закроется спустя сорок лет, в 1804 году), зато навсегда обессмертившей себя благодаря этим картинам художника Росетти.
В издании 1988 года «Игры обмена» были украшены изящной суперобложкой: женщина и мужчина склонились над горкой монет и мерными весами — идиллия денежной экономики. Неделю спустя после Оранжа, в Лувре, я буквально вздрогнул, встретив в дальних небольших залах эту парочку. На радостях я даже сфотографировался с ними как со старыми знакомыми.
Это оказалась написанная в 1514 году картина голландца Квентина Массейса, и еще в XVII веке ее раму украшала цитата из книги Левит: «Не делайте неправды в суде, весе и измерении». И в самом деле, есть в этой картине символический морализм, заостренный против богатеев и ростовщиков. В зеркале, стоящем на переднем плане, отображается печальное и изможденное лицо хорошо одетого человека — он был богат, но теперь вынужден закладывать драгоценности. Женщина, отвлекшись от Часослова, с вожделением смотрит на принесенный жемчуг, на заднем плане видны сосуд и четки — символы Девы Марии, но путь к ним преграждает яблоко — символ грехопадения Евы, а свеча — символ жизни — за спиной женщины уже задута: memento mori.
Все это можно интерпретировать так: от менялы и ростовщика требуется предельная точность в расчетах, но женская похоть толкает его на путь преступления, он обсчитывает и обвешивает ради вожделенного женой жемчуга.
Образ рыночного обмена и капиталистической экономики возникает, волей-неволей, двусмысленный, и надо отдать должное изощренности советского оформителя «Игр обмена» — художника Олега Гребенюка, выразившего социалистическое неприятие капитализма таким неожиданным ходом.
Для сравнения, в оригинальном французском издании этой книги бесхитростно использован «Портрет Георга Гисце» Ганса Гольбейна Младшего. Молодой ганзейский купец из лондонского «Стального двора» посылает свой портрет потенциальной невесте и хочет на нем выглядеть удачливым коммерсантом (письма на его столе написаны на разных языках) и обаятельным мужчиной в поисках суженой, о чем говорит ваза с цветами. В руках купца записная книжка с собственноручно написанным девизом, столь характерным для купцов: «Нет радости без горя». Конечно, эта картина отражает содержание броделевской книги, в целом весьма благоприятной к торговцам и капиталистам, гораздо более точно, чем картина Массейса в советском издании.
Путешествовать и внезапно встретить героев броделевского исторического мира. Если это не конкретность и индивидуальность исторического, то что такое вообще индивидуальность и что в этом случае считать историей?
ПРИЗРАК РУССКОЙ НЕУДАЧИ
Л. В. Милов. По следам ушедших эпох[13]
В последние десятилетия теория академика Л. В. Милова об особенностях русского исторического процесса, о климатической обусловленности хозяйственно-культурного типа и системы социальных отношений в России заняла для некоторых направлений нашей историографии место трудов Маркса и Ленина. Эта материалистическая теория в некотором роде даже удобней Маркса и Ленина. С одной стороны, она ведет ровно к тому же результату, что и марксизм-ленинизм — колхозы, ВЧК, тоталитарная власть, а с другой — обосновывает их не потребностями космополитической мировой революции, а почвой и судьбой: в России по другому нельзя, допустим
