только коллективизм, иначе — помрешь с голоду. Впрочем, той же теорией можно было обосновать и более мягкую политическую утопию — тысячелетнюю русскую общинную демократию, которая противостоит западническому императорскому абсолютизму и частной собственности, — как это делает И. Я. Фроянов (Фроянов 2015: 4–6).
Суть теории Л. В. Милова может быть сведена к двум положениям.
Первое. Природа России исключает высокую продуктивность сельского хозяйства. Урожаи в России чудовищно низки и исключительно зависимы от погодных условий. Продуктивный период сельскохозяйственных работ крайне короток, а нагрузка, падающая на крестьянина в этот период, невыносимо тяжела, и потребовались бы невероятные перегрузки, чтобы давать хорошо обработанную пашню и урожай, сравнимый с европейским. При этом русский крестьянин еще и безнадежный заложник слепых капризов погоды.
Второе. Стало быть, развитие городского общества, промышленности, сложной государственности и цивилизации в России естественным эволюционным путем невозможно. Необходима сверхжесткая экспроприационная государственность, подавление общиной индивидуального крестьянского хозяйства (на основе которого, по мнению Милова, выросли западная гражданственность и культура), рабовладение в промышленности, чтобы Россия хоть как-то была конкурентоспособна с Западом.
Социум обладал низким уровнем общественного разделения труда. Для него были характерны слабая, чрезвычайно медленно развивающаяся промышленность, малая степень урбанизации страны, ориентация на вяло растущую внутриконтинентальную торговлю. Вместе с тем это было общество с ярко выраженным экстенсивным характером земледелия, требующим постоянного расширения пашни на новые и новые территории, общество, где дефицит рабочих рук в сельском хозяйстве сохранялся постоянным и неутолимым в течение многих веков, несмотря на более или менее стабильный прирост населения страны. Под определенным влиянием вышеперечисленных особенностей развития России формировалась и ее государственная машина. Постоянная необходимость насильственного изъятия государством у крестьян прибавочного продукта в размерах, далеко превосходящих то, что русский крестьянин мог бы отдавать без ущерба для себя, привела к появлению весьма жесткого механизма политического принуждения крестьянства со стороны государственной власти. Отсюда как следствие деспотическая, самодержавная форма государственного правления, сочетание системы «государственного феодализма» с суровым и страшным режимом крепостничества в сфере помещичьего землевладения и хозяйства (Милов 2006: 671–672).
«Если бы Россия придерживалась так называемого эволюционного пути развития, она никогда бы не состоялась как великая держава», — резюмирует Милов в работе «Особенности исторического процесса в России» (Милов 2006: 707), тем самым подводя фундамент под революции и чрезвычайку, колхозы и гулаги как единственно возможный ход русской истории, если мы хотим для себя величия.
В теории Л. В. Милова с самого начала удивляют несколько моментов. Прежде всего, публицистичность ее основных убеждающих конструкций: риторические связки используются им для маскировки провалов в аргументации. В работах Милова таких риторических связок, нацеленных на то, чтобы убедить читателя в чрезвычайной экономической нищете России, очень много. Мы постоянно встречаем в тексте слова «невозможно», «исключено», «немыслимо», «фантастика» — когда речь идет о вероятности интенсификации сельского хозяйства или больших урожаев в России.
Иногда автор проговаривается, замечая, к примеру, в «Особенностях...», что успешная реализация государственных экономических мероприятий (например, создание системы каналов и многократное увеличение оптовой торговли) в земледельческой стране с ничтожной долей городского населения «феноменальна сама по себе, ибо чрезвычайно малый объем совокупного прибавочного продукта объективно создавал крайне неблагоприятные условия для формирования так называемой надстройки над элементами базисного характера» (Милов 2006: 712).
Эта «феноменальность», конечно, должна была бы навести автора на мысль, что он, возможно, несколько занизил уровень аграрного развития России и преувеличил стоящие перед нею трудности, но вместо этого академик Милов обозначает некие непереходимые для русской экономики пределы, которые якобы без чрезвычайности преодолеть невозможно.
Между тем, в работах Л. В. Милова мне постоянно попадались цифры, которые вызывали легкую тревогу — только что у других авторов, перед которыми не стоит цель доказать безнадежность и неразвитость русского сельского хозяйства (например, в работе А. В. Дулова «Географическая среда и история России. Конец XV — середина XIX в.» (Дулов 1983)) встречаешь гораздо более высокие цифры средней урожайности по России за XVII–XIX века.
Если Милов и его последователи убеждают читателя, что средняя урожайность русской пашни была сам-1,5- сам-2, то Дулов приводит цифры от сам-3 до сам-4 (Дулов 1983: 56), — а между этими урожайностями лежит целая цивилизационная пропасть. При этом источники утверждений Дулова считываются лучше, выглядят менее избирательными, и им лучше проработана корреляция между хорошими, средними и плохими годами.
С другой стороны, Л. В. Милов еще и несколько завышает уровень аграрного развития Западной Европы, создавая у читателя впечатление, что между русскими цифрами и европейскими — пропасть. Между тем, достаточно проработать «Структуры повседневности» Фернана Броделя (Бродель 1986: 135–139), чтобы обнаружить, что за пределами зоны аграрного рывка в ходе промышленной революции в Англии и Голландии (например, во Франции) урожай сам-5 или сам-6 считался отличным, а сам-4 — нормальным. Даже в Германии и Скандинавии урожайность со временем падает ниже сам-4, если же говорить о Польше, ближайшей сопернице России до конца XVII века, то сам-2 — сам-4 будет максимумом, который подданные Речи Посполитой могли снять с полей, а затем, отмечает Бродель, положение ухудшается. Европа, особенно развитые регионы, несомненно, шла впереди России, но все-таки это не два абсолютно несопоставимых мира.
Монография А. Л. Шапиро «Русское крестьянство перед закрепощением» (Шапиро 1987: 2023) содержит расчеты урожайности по документам крупных монастырских поместий и царских или боярских вотчин, и они также противоречат миловской тенденции занижать урожайность русского сельского хозяйства.
Так, для Кириллово-Белозерского монастыря средний урожай ржи первой четверти XVII века — сам-4, в вотчинах Симеона Бекбулатовича в 1580-х урожай ржи — сам-4,4. В вологодских дворцовых областях — сам-4,75, в дворцовых селах Мещерской стороны в 1600 году урожай сам-4. Он же приводит данные Слихера ван Бата, исследовавшего урожайность в Европе с 810 по 1820 годы, эти данные говорят, что в Германии и Польше урожаи ржи колебались от сам-3 до сам-4. То есть Центральная Европа с ее университетами, Лютером и liberum veto точно не превосходила Россию в аграрном развитии.
При этом академика Милова можно упрекнуть в выраженном им несколько пренебрежительном отношении к таким традиционным для России формам хозяйствования, как подсечно-огневое. Лес на будущей пашне подсекался, затем выжигался, и поле на короткие 1–2 года выдавало фантастический урожай в сам-10 и выше. Между тем, для древней и средневековой Руси такой способ ведения хозяйства был не только широко распространен, но и вполне экологичен, поскольку количество леса и количество хозяйствующих людей было просто несоизмеримо.
Милов говорит о подсечно-огневом земледелии как о способе «сводить концы с концами». Здесь налицо марксистский схематизм, который априори, без всякого учета конкретных экологических условий, ставит любое пашенное земледелие, как более продуктивное, выше любого подсечно-огневого, совершенно не учитывая реального влияния подсеки на урожайность.
