Наступление продолжается
*
— Эх, выписаться бы мне на недельку раньше, и я бы наступал сейчас рядом с друзьями, — вырвалось у капитана Привалова, когда полуторатонку особенно сильно подбросило на очередной выбоине.
Попутчик Привалова, молодой, чисто выбритый и щеголевато одетый лейтенант, понимающе улыбнулся, но промолчал. Казалось, сумасшедшая тряска нисколько не беспокоила его, — лейтенант сидел на подпрыгивавшем пустом ящике так же невозмутимо, как, наверно, сидел бы и в мягком кресле. Как видно, и на душе у него было тоже спокойно и приятно. Привалов взглянул на своего попутчика с завистью.
Через минуту лейтенант спросил:
— Едете в свою часть, товарищ капитан?
— Да. Из госпиталя.
— Вижу, — улыбнулся лейтенант. — Правая нога у вас, кажется, так и не зажила? Вы всё время её рукой придерживаете.
— Видите, как трясёт, — сказал Привалов, сморщась. — Тут и здоровому покалечиться можно. Впрочем, нога у меня в порядке, это я в госпитале привык придерживать. Обидно только, что наступление я прозевал.
— Вы думаете, наши остановились? А это что? — лейтенант показал рукой на забитую автомашинами дорогу.
— Это — на следующий удар, — оглянувшись, ответил Привалов. — Пока наши в самом деле остановились. Я разговаривал с ранеными.
— Что ж, если остановились, то ненадолго, — уверенно проговорил лейтенант. — Помните Сталинград? Как немцев окружили, там тоже произошла маленькая заминка. Зато потом как пошли! Так и здесь может случиться. Не горюйте, фрицев и на вашу долю хватит.
«Может, и хватит, не в этом дело. Но как я мог опоздать? Я же обещал друзьям, что вернусь во-время. Проклятая нога!» — подумал Привалов и зло сплюнул скрипевшую на зубах пыль.
Выписавшись из госпиталя, Привалов рассчитывал за двое суток догнать свою бригаду. Однако уже в первый день, отъехав всего каких-нибудь десять километров, он убедился, что двух суток будет мало. Бесконечные колонны машин, самоходной артиллерии и пехоты двигались чуть ли не в три ряда, густая жёлтая пыль клубилась из-под колёс, застилая солнце. Высокая, но ещё зелёная рожь была местами вытоптана и опалена пожарами. Там, где ещё недавно стояли деревни, было черно и пусто, лишь две-три печных трубы осиротело торчали посреди дымящихся пепелищ. Пахло гарью и мертвечиной. Невольно бросались в глаза вздувшиеся трупы лошадей в кюветах, обгорелые скелеты автомашин, развороченные ряды колючей проволоки на ближайших пригорках, — всё говорило об ожесточённости недавних боёв.
«Выписаться бы на недельку раньше!» — в сотый раз повторял он, жадно всматриваясь вперёд, откуда несся приглушённый орудийный гул.
Находясь в госпитале, Привалов много думал о комбате Старцеве. Он пытался беспристрастно оценить его прошлые действия и поступки, однако и до сих пор характер комбата оставался для него неясным. Неужели только одна жажда славы и побудила его к подвигам? Откуда у него такая самоуверенность, несмотря на целый ряд промахов? Разве возможно всюду успеть самому? Старцева раздражало любое проявление чужой самостоятельности, а ведь без разумной инициативы подчинённых нельзя выиграть даже самый маленький бой. В этом Старцев мог убедиться тысячу раз, если бы захотел. Нелепо думать, что исход боя зависит от одного человека, пусть даже и отчаянно храброго. А ведь Старцев, кажется, так и думает. Смешно. Требовать от офицеров слепого подчинения и в то же время ни в чём не доверять им, — что может быть хуже для дела?
Нет, так дальше продолжаться не может. Но где же выход? Старцев упрям, а Привалов никогда не привыкнет к слепому, неосмысленному повиновению, — значит, прежняя неприязнь между ними ещё больше усилится. Может быть, попроситься заместителем к майору Соболеву? Ну, нет, этого ещё недоставало. Батальон, в котором служил Привалов до ранения, стал для него второй семьёй, и расстаться с этой семьёй из-за личных соображений было бы просто трусостью.
«Приеду, и тогда видно будет, что делать, — решил Привалов. — Буду воевать, как воевал, вот и всё. Не ради же старцевского благорасположения я здесь, в самом деле! Это пусть Манцуров старается дипломатично сохранять мир, а я поддакивать начальству сроду не умел. — И тут же Привалова кольнула ревнивая мысль: — Однако же с Трубниковым комбат хоть и ссорится, но уважает его».
С начальником штаба Трубниковым Привалов дружил и по-настоящему любил его, несмотря на явно старцевские замашки, проявлявшиеся у него как в разговорах, так и в бою. Это был простой, по-юношески непосредственный и искренний парень, верный друг, с которым всегда можно было откровенно поговорить обо всём. Привалов не сомневался, что Саша от души обрадуется его возвращению.
За полтора года войны Привалову довелось служить во многих частях, но ни разу ещё он не возвращался в строй с таким волнением, как теперь. Правда, предстоящая встреча со Старцевым не особенно радовала его, зато как хотелось поскорее увидеть тех, кого он вспоминал с любовью и уважением! Как досадно, что он не мог быть с ними в эти горячие дни наступления — того наступления, о котором так страстно мечтал с друзьями весной.
Нетерпение гнало Привалова вперёд. Он отказался от ночёвок и, пересаживаясь с одной попутной машины на другую, за сутки проехал не менее шестидесяти километров. Ночью колонны двигались быстрее. Пыли почти не было, дышалось легче, предутренняя прохлада освежала тело, в голову лезли иные мысли — о доме, о прошлом, казавшемся сейчас таким далёким.
В госпитале Привалов не получал писем, ибо никому не сообщил о своём ранении. Да он и не предполагал, что залежится долго. Письма ждали его в батальоне, и это было ещё одной причиной, почему Привалов так торопился добраться до места. Какие вести ждут его с родины?
Внезапно Привалов поймал себя на том, что, вспомнив о письмах, он в сущности подумал об одной Ольге. Это неприятно удивило его, так как Зоя да и остальные товарищи юности также были дороги ему. Но если в дружеских чувствах Зои Привалов никогда не имел повода сомневаться, то поведение Ольги казалось ему по меньшей мере странным. И сейчас он вовсе не был уверен в том, что её письмо (если оно есть) рассеет его сомнения. За последнее время Ольга стала редко писать, и письма её нисколько не удовлетворяли Привалова. Правда, подписывалась она, как и прежде: «Целую, твоя Ольга», но эта фраза, когда-то так волновавшая его, теперь была, очевидно, простой отпиской. Сухие лаконичные строчки последних писем явно не вязались с прежней подписью. Может быть, Ольге уже надоело писать? Что ж, это её дело. Тогда почему же она не скажет
