штабе Привалова задержали недолго, однако идти в батальон было уже поздно. Он решил заночевать у офицеров связи, своих старых знакомых. С трудом разыскал их землянку — наскоро расширенный окоп, накрытый куском брезента и еловыми ветками. Офицеров было двое: Бугров, пожилой, сутуловатый с насупленным невесёлым взглядом, и Терехов, молодой, подвижной и разговорчивый. Оба искренне обрадовались Привалову, особенно Терехов, которому не терпелось разузнать о новостях тыловой жизни. Привалов коротко рассказав о пребывании в госпитале, о дорогах забитых двигавшимися к фронту войсками, — под конец убежденно заявил:
— Это лето будет целиком нашим, друзья. Мы будем диктовать им свою волю… Теперь каждому ясно, что события развиваются так, как предсказал товарищ Сталин. Я уверен, к осени мы вышвырнем фрицев с нашей территории и перешагнём границу.
— К осени? Вряд ли, — покачал лысеющей головой Бугров. — Инициативы немцам уже не вернуть, но всё же они ещё не так слабы, как ты думаешь. А впрочем, всё зависит от нас, от нашего уменья воевать. Сил у нас хватит.
— Вот именно! — горячо подхватил Терехов. — Если бы каждый из нас, действовал так, как майор Соболев, немцам не удалось бы здесь зацепиться. Его батальон буквально вёл бригаду за собой, а потерь у него всё-таки оказалось меньше, чем у Старцева.
— Почему? Ведь комбриг, говорят, всё время придерживал Старцева. Откуда же большие потери? — спросил Привалов.
— Ну, разве Старцева удержишь? Чорт, а не человек! Лихости в нём много, а выдержки никакой. А попробуй-ка Старцеву что-либо посоветовать или помочь! Обязательно обидится и всё сделает по-своему. Да что говорить, ты и сам это прекрасно знаешь. Удивительно, почему комбриг до сих пор его терпит?
— Они вместе начинали войну, вместе отступали, вместе и наступать будут, — сказал Бугров. — Когда Старцев командовал ротой, то считался неплохим командиром. Надо думать, комбриг всё ещё верит, что его можно исправить.
— Зазнался он слишком, вот что! — воскликнул Терехов, зло блеснув глазами. — Да будь моя власть, я бы ему и роты теперь не доверил.
— Ого! — усмехнулся Бугров, переглянувшись с Приваловым. — Не слишком ли круто, Лёня? По-моему, ты просто завидуешь Старцеву, вот и всё.
— Я завидую Старцеву? — возмущённо воскликнул Терехов. — Ну, брат, теперь уж ты загнул! Да я лучше пойду рядовым к майору Соболеву, чем к Старцеву заместителем, — вот моё мнение, если хочешь знать. Терехов внезапно умолк и, повернувшись к Привалову, смущённо сказал: — Виноват, капитан, я грубо выразился… Но, честное слово, ты зря согласился пойти к Старцеву заместителем. Я же знаю твои взаимоотношения со Старцевым. Друзьями вы никогда не станете. Да и батальон уже потерял былую славу.
— Батальон — это не один Старцев, — задумчиво проговорил Привалов. — У меня там много настоящих друзей, и было бы малодушием отказаться от этого назначения. Хотя, признаться, такая мыслишка у меня была… Ну, да это быстро прошло, и жалеть об этом я не собираюсь. Думаю, что скоро твоё мнение о нашем батальоне изменится. Старцев должен стать подлинным советским командиром, а если нет — тем хуже для него. Комбриг видит его насквозь и рано или поздно скажет своё последнее слово.
Терехов недоверчиво покачал головой, но возражать не стал.
*
Ранним утром Привалов шагал по лесной дороге в батальон. День только начинался, кругом стояла удивительная тишина, и Привалову никак не верилось, что передний край всего в километре отсюда. Ни одного выстрела, ни одного разрыва. Солнце светило ярко но еще не грело, влажная от росы трава, примятая днём колесами, теперь выпрямилась и, казалось, жадно тянулась вверх. Даже пыль в этот утренний час не выпархивала из-под ног, и Привалов нарочно не торопился, полной грудью дыша свежим лесным воздухом.
Вскоре сосновый лес поредел, начались заросли молодого ельника, а за ними виднелись пологие холмы похожие на обросшие мхом огромные камни. Где-то на склонах этих холмов залегли роты подразделений. Но тщетно всматривался Привалов вперёд, надеясь увидеть окопы и людей. Зелёные склоны, местами покрытые темными пятнами воронок, были пустынны, и ничто не говорило о том, что именно здесь проходила линия фронта.
Но вот в синем небе разорвалась первая шрапнель оставив дымное, почти не тающее облачко. Тотчас откуда-то сзади раздался выстрел нашей пушки, за ним второй, с холмов застрекотал пулемёт, на одной из вершин вырос чёрный султан взрыва, и Привалов забыл о тишине. Через пять минут снаряды уже рвались и на дальних холмах, и в ельнике, и на дороге. Весь внутренне подобравшись, Привалов ускорил шаг и вскоре свернул на тропинку, которая привела его к батальонным кухням.
Возле кухонь, по обыкновению, толпился разный люд: старшины с термосами, шофёры в промасленных комбинезонах, бойцы хозяйственного взвода. Тут же суетился и сам помпохоз, Ерофей Петрович Мокин, маленький, тщедушный, одетый, несмотря на тёплую погоду в ватную телогрейку. Его морщинистое, заросшее белёсым волосом старческое лицо всякому показалось бы угрюмым и неприятным, если бы не глаза, смотревшие из-под кустистых бровей добродушно и молодо.
Привалову Мокин обрадовался несказанно, однако разговаривал с ним так, будто они вчера только виделись и ничего особенного в прибытии замкомбата не было.
Отвечая на вопрос, помпохоз с огорчением, но не жалуясь, рассказывал.
— Стоим здесь вот уже второй день, с утра и до вечера под снарядами. Вчера одну кухню осколками продырявило, в двух котлах теперь готовим, да и те, чего доброго, скоро дырявыми окажутся. Бьет и бьет, чорт бы его взял, как взбесился, проклятый! В первый день, как сюда приехали, повара убило. А пищу, сам знаешь, три раза в день — умри, а доставь солдату. Такая уж наша обязанность.
— Кухни надо поглубже в землю зарыть, для людей блиндаж оборудовать. Чего ждёте? Пока вас тут всех не переметят? — сердито сказал Привалов.
— Верно, надо бы, да уж теперь не стоит, — махнул рукой Ерофей Петрович. — Я, знаешь, сразу хотел врыться а комбат пришёл, смеяться начал. Испугались, мол, обозники, на передовую бы вас! Я говорю: пожалуйста, хоть сейчас, мне там спокойнее буде. Ну, Старцев смеяться перестал, уже всерьёз говорит: «Зарываться нечего, долго мы тут не простоим. Не сегодня завтра опять на запад двинем».
— Это ещё неизвестно, когда двинем, а на войне так положено: остановился на день — устраивайся на неделю, на неделю стал — устраивайся на месяц. Иначе и переночевать как следует не придётся. Сам-то Старцев, небось, в блиндаже сидит?
— Какое там! — рассмеялся Мокин, вскидывая мохнатые брови. — Для штаба разрешил землянку вырыть, а для себя палатку поставил. Видишь вон овраг? Где воронка от бомбы на самом хребте? Ну, вот там они и расположились.
— Трубников как? Жив-здоров?
— Что ему
