мог навестить её перед отъездом», — размышлял он, ускоряя шаги.
* * *
Лес кончился внезапно, и впереди открылась широкая, залитая ярким солнечным светом лента грейдера, протянувшаяся прямо в ту сторону, куда шли войска, — на запад.
Ещё рвались на опушке последние немецкие снаряды, ещё вспыхивали в не по-осеннему чистом небе чёрные облачка шрапнели, а бойцы уже открыто выбегали на дорогу и, не задерживаясь, устремлялись дальше. Через какие-нибудь полчаса грейдер превратился в обыкновенную фронтовую магистраль, запруженную людскими и автомобильными колоннами. Это было величественное зрелище, и тот, кто ещё недавно, отбившись в пылу схватки от своего взвода, в одиночку пробирался сквозь лес, воочию убеждался, какая великая и грозная сила стояла за ним, поддерживая и направляя каждый его шаг вперёд. Это горделивое ощущение себя, как необходимой и важной частички единого целого, именуемого Советской Родиной, испытывали все, и потому, может быть, никто не говорил об этом вслух. Лишь глаза, неудержимо светившиеся радостью, и весёлые шутки, доносившиеся отовсюду, обнаруживали то уверенно бодрое настроение, которое переживали сейчас бойцы. И Привалов, шедший вместе с ротами, удовлетворённо думал: «Чорта с два удастся фашистам задержать нас! Прошло то время, когда мы считали отвоёванное у них метрами. Теперь мы пойдём, не останавливаясь. И пусть Гитлер не надеется, что мы окажемся забывчивыми. Не для того наши люди проливают кровь, чтобы позволить каким-нибудь фашистским последышам снова развязать войну».
Он замедлил шаг и, поровнявшись с прихрамывающим после контузии парторгом, сказал:
— Отдохни, Фёдор Фёдорович. Скоро пойдут машины, сядешь в кабину, и поедем дальше.
— И далеко ты думаешь на машинах ехать? — спросил Фёдор Фёдорович, пристально вглядываясь в едва различимый отсюда перелесок, очевидно, примыкавший вплотную к грейдеру. — Скоро, по-моему, придётся опять развернуть роты в боевой порядок.
— С этим успеем, — улыбнулся Привалов, заслышав в воздухе знакомый рокот штурмовиков. — Вот кто расчистит нам путь.
Фёдор Фёдорович живо поднял голову и с минуту смотрел, как восьмёрка «Илов» стремительно уплывала в сторону подозрительного перелеска.
— Ну, эти расчистят, можно не беспокоиться, — проговорил парторг и, проводив штурмовики восхищённым взглядом, внезапно сказал: — Как думаешь, товарищ комбат, за этим перелеском Берлин видно будет, а?
И он рассмеялся столь заразительно весело, что Привалов и шедшие позади бойцы не могли удержаться от смеха.
Во второй роте, замыкавшей колонну, царило такое же оживление. Узнав о шутливом вопросе парторга, бойцы оживились ещё более.
— За этим перелеском ещё наша земля, а вот чуть подальше пройдём, — Пруссия эта самая и начнётся, — уверенно сказал Серебров.
— А на юге слыхать, наши уж к Днепру подходят.
— Эх, жалко, комсорга нет, она бы нам всю обстановку в точности разъяснила, — вздохнул Дергачёв и, видно вспомнив недавнее, широко улыбнулся. — Ох, и здорово она тогда! Как, скажи, всю жизнь училась танки подрывать, ей богу.
— Не в том суть, Ваня, — серьёзно сказал Дягилев. — Я вот, к примеру, всю жизнь учился хороший хлеб выращивать, а потребовалось — и пулемётчиком стал. Так и она… Оторвали нас немцы от нужного дела, потому и приходится без промаха бить. Сам-то ты что будешь после войны делать?
— Известно, — усмехнулся Дергачёв. — Что и до войны делал: дома строить. Каменщик я.
В это время сзади кто-то предостерегающе крикнул:
— Принять вправо! Пропустить танки!
Оказалось, это были не свои танки, как предполагали бойцы, а свежая танковая бригада, недавно прибывшая на фронт. Дергачёв первый разглядел сквозь поднятую гусеницами пыль незнакомые номера на башнях и восторженно закричал:
— Пашка! Гляди, это же твои земляки едут! Ей-богу! Да не туда смотришь, ты читай, что на машинах написано.
Но Дягилев и без него уже заметил размашисто выведенные на броне слова — «Вологодский колхозник». Сердце его радостно забилось, он перепрыгнул кювет и, сдёрнув с головы пилотку, крикнул танкистам:
— Значит, с нами, товарищи? Не подведите моих земляков, я им письмо писать буду, расскажу, как вы на их машинах немцев бьёте. Газуйте покрепче, а уж мы не отстанем, будьте спокойны!
И хотя танкисты не расслышали в окружающем грохоте его слов, они догадались, о чём он говорил. Широкоплечий лейтенант в чёрном, сдвинутом на затылок шлеме, перегнувшись через борт, пальцем показал на белевшую на броне надпись и понимающе улыбнулся. Затем выпрямился и выразительно махнул рукой по направлению дальнего перелеска.
— Вот, вот, и мы туда же! — обрадованно сказал Дягилев, любовным взглядом провожая широкоплечего танкиста. — Эх, и дадут жару эти ребята фрицам! Будет что землякам написать.
Танки прошли, но Дягилев долго ещё смотрел им вслед и приветственно размахивал пилоткой пока не услышал знакомый голос командира роты:
— Разобраться по взводам! Шире шаг!
Наступление продолжалось…
Великий Устюг. 1947—1949 гг.
