по всем трем Крепостям со скоростью лесного пожара. Шепот в коридорах, приглушенные разговоры в казармах, взгляды исподтишка — все это создавало атмосферу надвигающейся бури. Кадеты делились на лагеря, не решаясь открыто высказать свою позицию, но уже готовые вцепиться друг другу в глотки по первому сигналу.
В командирской комнате собрались все, от кого зависело будущее трех Крепостей. Илья Туровский, командир двенадцатой Крепости, нервно барабанил пальцами по столешнице — движение механическое, бессознательное, выдающее волнение. После недели командования он выглядел очень уставшим: под глазами залегли темные круги, в уголках губ пролегли горькие складки, а взгляд потускнел от постоянной необходимости принимать решения, от которых зависели чужие жизни.
Рядом с ним сидел Милослав Чердынский — пятирунный хранитель Рунного камня двенадцатой Крепости, которого я пощадил во время захвата. Парень выглядел потерянным, словно до сих пор не мог поверить, что остался жив. Его преданность Тульскому граничила с фанатизмом — он был готов выполнить любой, самый безумный приказ, и эта слепая верность читалась в каждом его движении, в каждом взгляде, брошенном на Ярослава.
Григорий Шкловский занял место у дальней стены — новоиспеченный командир десятой Крепости, друг детства Тульского и один из предателей, благодаря которым мы смогли захватить укрепление Росавского. Невысокий, коренастый, с бычьей шеей и маленькими глазками, он источал самодовольство. На его мясистом лице застыла подобострастная улыбка, которая не сходила с губ всякий раз, когда он смотрел на Ярослава.
Карол Снятинский — хранитель камня десятой Крепости — устроился в углу, демонстративно отстранившись от остальных. Его холодные серо-голубые глаза изучали присутствующих с откровенным презрением, а на тонких губах играла змеиная улыбка. Пять рун на его запястье мерцали золотом в свете факелов, и он время от времени поглаживал их, словно напоминая себе о собственной силе.
Аскольд выглядел измученным — постоянное напряжение последних дней оставило на его лице глубокие следы. Главный разведчик больше не скрывал своего мнения о необходимости союза с Новгородской. Горица сидела рядом с ним, нервно теребя край рукава — ее обычный оптимизм испарился без следа, оставив лишь тревогу и неуверенность.
Остальные командиры отрядов расположились вдоль стен — молчаливые тени, готовые поддержать любое решение Тульского. Не из преданности — из страха. Они видели, что произошло с Росавским, и не хотели повторить его судьбу.
Мы втроем — я, Свят и Юрий — сидели у окна, чуть в стороне от остальных. Через кровную связь я чувствовал напряжение моих братьев по клятве. Свят едва сдерживал нервозность — его нога подрагивала под столом, а пальцы то и дело тянулись к рукояти меча. Юрий внешне оставался спокойным, но я ощущал бурю эмоций под маской безразличия — решимость, граничащую с безрассудством, готовность идти до конца, чего бы это ни стоило.
Мне было неспокойно. Очень неспокойно. Взгляды наших командиров не были откровенно враждебными, но в их глазах читалась настороженность. Большинство из них поддерживали линию Тульского — не потому, что считали ее правильной, а потому, что не верили Новгородской.
О жестокости правящего семейства были наслышаны все. Истории о том, как Великий князь расправлялся с врагами, передавались из уст в уста, обрастая все более кровавыми подробностями. И не было ни единой причины верить в великодушие его дочери, княжны Веславы Новгородской.
Все кадеты уже знали о предложении, озвученном троицей красавиц. Слухи разносились быстрее ветра, искажаясь и преувеличиваясь с каждым пересказом. И большинство было склонно принять предложение — перспектива мирного окончания Игр выглядела слишком привлекательно после месяцев беспрестанно льющейся рекой крови и бесконечной череды смертей. Но против командиров, на запястьях которых красовалось множество рун, идти никто не хотел. Рядовые кадеты не были готовы к восстанию. Как, впрочем, и мы втроем.
Ярослав не пожелал обсудить с нами предложение о капитуляции, замаскированное под вступление в союз Крепостей. Он постоянно избегал меня, Свята и Юрия после визита посланниц. И это рождало тяжелые мысли. Иногда мне казалось, что с этого совещания мы живыми не выйдем. В воздухе висело предчувствие катастрофы — густое, вязкое, похожее на запах грозы перед ударом молнии.
Если Тульский решит устранить нас прямо здесь, я планировал продать свою жизнь очень дорого. Шесть рун на моем запястье пульсировали в такт сердцебиению, готовые вспыхнуть золотым огнем по первому зову. Столько же было только у самого Ярослава. В прямом бою один на один у нас были равные шансы, но здесь, в тесной комнате, окруженный его людьми…
В комнате стояла напряженная тишина, нарушаемая только треском факелов и тяжелым дыханием присутствующих. Мы поминутно поглядывали на дверь в соседнюю комнату — ждали Тульского. Он заперся там час назад, приказав никого не беспокоить, и теперь все сидели как на иголках, гадая, какое решение он примет.
Наконец дверь распахнулась, и на пороге появился Тульский. На парне лица не было — кожа приобрела восковой оттенок, глаза провалились так глубоко, что глазницы казались пустыми, а губы превратились в тонкую бескровную линию. Он больше походил на восставшего из могилы мертвеца, чем на живого человека.
Ярослав медленно прошел к своему месту во главе стола и тяжело опустился на стул. Он двигался как старик, словно боялся, что кости рассыплются от резкого движения.
— Итак, — голос Тульского прозвучал надтреснуто и устало — он явное не спал всю ночь. — О предложении Новгородской вы все знаете. Три апостольных княжича должны взять власть, а я… Я должен уйти в тень. Или в могилу, что более вероятно, несмотря на все их заверения.
Он медленно обвел нас взглядом, и я невольно поежился — в его глазах плескалось безумие, едва сдерживаемое остатками разума.
— Но прежде, чем мы приступим к обсуждению, — продолжил Тульский, сцепив пальцы в замок, — я бы хотел услышать, как к предложению Новгородской относятся рядовые кадеты. К чему склоняются они? Что шепчут по углам, когда думают, что их никто не слышит? Начнем с командиров наших Крепостей. Туровский?
Илья вскочил со скамьи словно ужаленный. Его круглое лицо покрылось испариной, хотя в комнате было прохладно.
— Единого мнения нет, — осторожно начал он, облизывая пересохшие губы. — Умирать, естественно, никто не хочет. Все устали от крови, от постоянного страха. Но уверенности, что апостольники не вырежут нас как овец ради рун, тоже нет. Люди помнят, что случилось с теми, кто доверился им в прошлом. В двенадцатой крепости примерно половина за союз, половина — против. Но это только на словах. Когда дойдет до дела…
Он развел руками, не закончив
