Базовая математика, логика, построение фраз — всё это всплывало из глубины сознания, как обломки корабля после шторма. Я узнавал, как писать, как считать. Но я продолжал молча сидеть и внимательно слушать. Мой авторитет держался в том числе на этой дистанции — я был для них «учителем учителей», тем, кто уже знает всё и контролирует процесс. Моё присутствие заставляло этих матёрых убийц потеть над прописями и стараться изо всех сил.
— Мы учимся не для того, чтобы писать стихи, — произнёс я, не поднимая глаз от бумаг. Голос мой звучал спокойно, но в шатре тут же стало тише. — У нас тут не банда, а войско. Армия начинается с учёта. Сколько у нас стрел? Сколько фуража? Сколько воды останется в бурдюках через три дня перехода? Если вы не сможете записать это сами, всё учесть и посчитать, за вас это сделает враг, когда будет пересчитывать ваши трупы.
Сотники понуро склонились над столами. Ромуэль одобрительно кивнул мне. Он не перегружал их лишней информацией, давая только базу: письмо, счёт, меры длин и весов. Самое необходимое для управления большим войском.
* * *
Через неделю наш караван наконец достиг Озера Слёз. Но когда мы вышли к берегу, оно показалось мне Озером Жизни.
Воздух дрожал от хлопанья тысяч крыльев. Огромное пространство воды было буквально покрыто белыми и розовыми пятнами. Я боялся, что из-за аномалий с Эфиром или наступления лета рапи могли куда-нибудь улететь. Но нет — они были на месте. И это был дар небес, так как с едой у нас уже было туго.
— Охота начинается на рассвете! — приказал я. — Используйте стрелы со срезнями; пусть подростки и женщины собирают птиц в воде.
Следующая неделя превратилась в кровавый конвейер. Озеро Слёз наполнилось криками птиц и радостными воплями моих людей. Мы не просто охотились — мы опять занимались заготовкой в промышленных масштабах. В дело шло всё: тушки засаливали, перья пускали на стрелы. Мы набивали готовой птицей всё, что могло её вместить. Пустые повозки заполнялись бочками и тюками с мясом. Даже скот и заводных лошадей навьючили мешками с солониной. Геноцид рапи устроили тотальный — я даже сомневался, выживет ли после такого популяция на озере.
С таким количеством народа мы не могли полагаться на удачу в охоте по пути. Горный Клык был далеко за горизонтом, и путь к нему лежал через засушливые участки, где почти не было степной дичи.
На восьмой день, наломав напоследок ещё тростника на стрелы, мы снялись с места. Наш «гуляй-город» стал ещё тяжелее, ещё медленнее, но визит на cолёное озеро того стоил. Теперь месяц, другой мы могли не думать о еде.
* * *
Вечер застал меня в седле впереди основной колонны. Я остановил Арлана на вершине небольшого кургана, глядя, как небо окрашивается в привычные багровые тона.
Внезапно руны на моих щеках отозвались тянущей болью. Это не было предупреждением Оракула — это было другое. Нить Слезы Рода, та самая невидимая связь, которую я установил с Баян-Саиром, натянулась так сильно, что у меня потемнело в глазах.
Я инстинктивно закрыл веки, и мир вокруг исчез.
Вместо сухого ветра Степи я почувствовал запах прелой травы и застоявшейся воды. Мои ноги были не в стременах — я сидел на корточках, приминая высокую сухую поросль. Мои руки… это были руки Баян-Саира: широкие, с короткими пальцами.
Я видел то, что видел он.
Прямо передо мной, на расстоянии двух полётов стрелы, блестело озеро. Небольшое, почти круглое, оно казалось драгоценным камнем в этой серой пустыне. Но на его противоположном берегу я отчётливо разглядел походный лагерь дайцинской империи. Перепутать его с чем-то другим было невозможно. Это не были хаотичные скопления юрт и кибиток. Ровные, геометрически выверенные ряды жёлтых и красных палаток. Вокруг лагеря — чёткая линия свежевырытого рва и вала, утыканного заострёнными кольями. Над центральным шатром лениво колыхалось тяжёлое знамя с изображением извивающегося чёрного дракона.
Я видел блеск металла: тяжёлые имперские пикинёры в своих чешуйчатых панцирях стояли на часах, неподвижные, как статуи. Самым пугающим были длинные, укрытые тканью силуэты на колёсных лафетах. Катапульты, о которых мне как-то рассказывал Ромуэль.
Похоже, дайцинцы прибыли к озеру первыми и окопались, превратив берег в свою крепость.
Я почувствовал, как сердце Баян-Саира бьётся медленно и тяжело. Он оценивал врага. Считать хан умел хорошо. Тысяча его лёгких всадников против двух укреплённых легионов… Это было самоубийство, если атаковать в лоб.
Связь оборвалась так же резко, как и началась. Я судорожно вдохнул воздух, едва не свалившись с седла. Арлан недовольно заржал, чувствуя моё состояние.
На лбу опять выступил холодный пот. Руны на щеках медленно гасли, оставляя после себя ощущение ожога.
— Хан… — прошептал я.
Он нашёл их. Или они нашли его. Тот самый Великий Дракон действовал быстрее нас, заняв единственный надёжный источник пресной воды на юге. Что теперь он будет делать? Наберёт воды и двинется дальше?
Я посмотрел на свой караван, который всё ещё тянулся к горизонту. Мы везли огромные запасы солёной птицы, десятки тысяч стрел, сотни копий. В «Красной» сотне благодаря Заике появлялись всё новые доспехи. У нас была армия, у нас была впереди цель. Я не мог отступить.
* * *
* * *
Глава 3
Безымянное озеро ночью было похоже на большую чёрную лужу, зажатую в тиски сухой степи, но для двух легионов Дайцина оно было важнее любой столичной сокровищницы. Поэтому они уже набрали воды почти в половину всех привезённых с собой бочек, но завтра утром надо было продолжать их наполнять. Без воды идти дальше в степь не имело смысла.
Полководец Ли Великий Дракон не спал. Его временный шатёр — просторный, из плотного жёлтого шёлка, украшенный вышивкой в виде свернувшегося дракона, — стоял на небольшом возвышении. Ли сидел над картами, прижав края пергамента тяжёлыми камнями, дабы лёгкий ветер не загибал листы. Снаружи лагерь жил своей размеренной, давно отработанной годами упражнений, жизнью. Каждые два часа сменялись караулы, слышался мерный топот сапог пикинёров и негромкие окрики десятников.
Всё шло по плану. Разъезды наёмников из местных кочевых родов, которых Ли презирал, но чьи услуги исправно оплачивал, регулярно возвращались из темноты. Они махали руками, подавая знаки, что горизонт чист, обменивались парой гортанных фраз с дозорными на валу и уходили обратно в ночь. Для имперцев эти степняки были на
