теперь слушай сюда чутко, гнида. Завтра заглянешь в Универмаг. Скажешь этой толстой корове, заведующей Зойке, что теперь она тоже под нами ходит. Лучший балык, икра, дефицит — всё будет продаваться нам по нашим ценам. А если начнет упрямиться или ментам стукнет… — Баксан хищно осклабился, обнажив прокуренные, желтые зубы. — Там у нее работница есть молоденькая. Света, вроде? Симпотная такая, краснеет постоянно. Так вот, передай: если не будут раскошеливаться, мы этой Светочке личико бритвой попишем. Крестом. Будет у нас на районе крокодила в юбке ходить, людей пугать. И никто за нее не заступится!
Мое сердце на долю секунды просто замерло. А затем застучало в ребра с такой яростью, что в ушах зазвенел громкий набат.
Угрожать мне, пытаться отобрать мои налаженные поставки — это одно. Это деловые моменты. Угрожать моим товарищам — это уже тоже не очень хорошо. Но угрожать моей девушке… Угрожать моей Светочке бритвой по коже…
В моей системе координат, выкованной в горячих точках двадцать первого века, за такое не извиняли. За такое не били морду и не сдавали в полицию. За подобные слова стирали с лица планеты. Безмолвно и методично. Юношеские гормоны моментально отступили, выметенные из сознания прочь. Очнулся семидесятипятилетний ветеран спецназа, кадровый убийца, вышедший на охоту.
Я сделал сильный, медленный вдох, расширяя диафрагму и успокаивая пульс до нормы абсолютного, машинного, ледяного спокойствия. Достал руки из карманов синей пэтушной куртки, расслабил плечи.
И медленно отправился чеканить каждый шаг так, чтобы металлические подковки на моих рабочих ботинках гулко, как метроном, цокали по асфальту. Вышел из-за угла, прямо в центр разворачивающейся драмы.
— Вечер в хату, урки, — произнёс даже как-то скучно. — Походу, вы адресом промахнулись, бродяги. Здесь не пересыльная зона, здесь культурное место города. Не портите вид своим появлением.
Троица синхронно повернулась. Баксан встал с корточек. Финка в его руке совершила сложный, тренированный пируэт и легла в правильный, обратный хват — лезвием вдоль предплечья, невидимая для случайного взгляда, но готовая к вспарывающему удару. Спец, мать его. Или же понторез? Скорее всего второе.
— Это еще что за х…плёт нарисовался? — процедил он, сузив свои крысиные глазки и оценивающе сканируя мою комплекцию.
— Эдик, поднимись, — я полностью проигнорировал Баксана, глядя прямо на трясущегося фарцовщика. — Ты же делец, а не половая тряпка. Поднимись, отряхнись и иди себе. Нечего на холодном асфальте валяться. Простудишься ещё.
Эдик, издав писк, средний между жалобным всхлипом и стоном немыслимого облегчения, судорожно вцепился в шершавую кирпичную стену и попытался подняться на дрожащих, не держащих его ногах.
— А-а-а, так это ты и есть тот самый страшный Гена Мордов? — Баксан издевательски, лающим смехом рассмеялся, оглядывая меня с ног до головы. — И про этого поца в клетчатой рубашечке тут затирал? Ну что, спаситель херов, пришел за свою землю мазу тянуть? Или к телочке своей спешил с цветочками?
— Я пришел оформить тебе персональную путевку в челюстно-лицевую хирургию, на жесткую диету через трубочку, — я остановился ровно в трех метрах от них.
Совершенная, математически выверенная дистанция для начала танца. Не достать ножом с одного шага, но достаточно близко для броска. Усмехнулся:
— А твоим тупорылым быкам хочу переломать пару ребер для профилактики легочного туберкулеза. Всё ради вашего здоровья, ребята…
— Мочите его, пацаны, — лениво, с ленцой сытого хищника бросил Баксан, даже не повышая голоса. — Только не наглухо. Почки ему отшибите, пусть помучается и поссыт кровью месяцок.
Два быка с веселым, предвкушающим мычанием рванули на меня. Они действовали топорно, раскинув руки в стороны, чтобы взять меня в клещи. Типичная дворовая тактика пьяных драк — задавить массой, уронить на землю. Потом вырубить и долго, со вкусом пинать ногами под ребра.
В моей прошлой, пропахшей кордитом и горелой плотью жизни, где мне приходилось брать штурмом укрепленные аулы и зачищать мрачные здания с хорошо обученными боевиками, такие «торпеды» жили ровно до первого взрыва гранаты. Здесь, в сентябрьской Москве, у меня взрывчатки не было. Зато у меня было уже более-менее тренированное и молодое тело, не знающее утомления.
Время покорно, как выдрессированный пес, замедлило свой бег, превратившись в густое, прозрачное желе.
Я не стал отходить или пятиться. Наоборот, я сделал быстрый, взрывной, скользящий шаг вперед и чуть вправо, навстречу левому быку, ломая темп, дистанцию атаки.
Здоровяк с кряхтением замахнулся для размашистого «деревенского» удара правой, открывая массивный левый бок. Я поднырнул под его летящую бревном руку. В нос шибанул густой запах пота. Моя левая ладонь жестко поддела его подбородок, заставив посмотреть вверх. А правое колено вошло точно под ребра, в область печени.
Раздался стук удара, похожий на то, как бьют молотком по куску сырого мяса. Бык поперхнулся собственным триумфальным криком. Его глаза вылезли из орбит, рот беззвучно открылся.
Печень-то орган нежный, пронизанный нервными окончаниями. При таком точном, проникающем попадании нервная система просто сходит с ума и отключает тело от болевого шока, не давая вздохнуть. Здоровяк мгновенно обмяк и мешком рухнул на мокрый асфальт, судорожно хватая ртом воздух и выпустив изо рта нитку густой слюны.
Второй бык, не ожидавший такой дьявольской прыти от щуплого «сопляка», на секунду замер в растерянности, не понимая, что случилось с его товарищем. Этого мига мне хватило с головой. Я, крутнулся на опорной ноге, как сжатая пружина, и вбил ребро жесткой, подкованной железом подошвы ботинка ему точно под коленную чашечку опорной ноги.
Хруст связок раскатился по арке эхом. Бык дико завопил. Его нога неестественно подломилась в обратную сторону, он полетел вперед, инстинктивно выставляя руки, чтобы смягчить приземление. Мой локоть коротко принял его опускающуюся челюсть на противоходе. Клацнули выбитые зубы, голова здоровяка мотнулась назад, и он подкошенным дубом рухнул спиной на кирпичную стену.
Весь этот танец занял от силы три секунды.
Я обернулся к Баксану. Мое дыхание было абсолютно спокойным. Пульс почти как у спящего ребенка. Ни капельки пота на лбу.
Уркаган стоял, слегка пригнувшись, и на его тощем, желчном лице впервые мелькнула тень неподдельного сомнения и страха. Он не был дураком. Но блатные понятия, гордость и статус вожака не позволяли ему дать заднюю и сбежать. Тем более, что у него в руке был козырь — клинок.
— Ну, сука, ты сам напросился, фраер, — прошипел он, брызгая слюной, и кинулся в атаку.
Он работал финкой умело. Не делал глупых, широких, размашистых замахов сверху вниз, как показывают в
