скверном кино. Ударял коротко, скупо, вспарывающими движениями, целясь в живот, печень и пах. Так бьют в тесных бараках, чтобы наверняка, без замаха ранить жертву.
Первый удар. Колющий в брюхо.
Я скользящим шагом, скручивая бедра, сместился влево. Лезвие со свистом распороло воздух в миллиметре от моей куртки. Баксан тут же на возврате перевел движение во второй выпад, мгновенно переходящий в длинный, секущий режущий удар по моей шее.
Я не стал рвать дистанцию и отскакивать. Моя левая рука жестко, стальным блоком встретила его предплечье с зажатым ножом, тормозя удар на полпути. Кость ударилась о кость с больным, сухим стуком. Правой рукой я перехватил его запястье сверху, крепко фиксируя вооруженную руку в тисках.
Баксан дико дернулся, пытаясь освободиться из захвата, замахнулся, чтобы ударить меня свободной левой рукой в лицо или достать коленом в пах. Но я был на полсекунды проворнее.
Жесткий, вкручивающий поворот всего моего корпуса, синхронный рычаг его зафиксированной кисти наружу и вниз — классическая, безжалостная «полицейская скрутка». Связки уркагана захрустели рвущимся брезентом. Он взвыл от дикой, ослепляющей боли в лучезапястном суставе, его пальцы непроизвольно разжались. Наборная финка с весёлым звоном упала на асфальт, отскочив к стене.
Я не стал его бросать следом. Продолжая безжалостно выкручивать руку, я с силой, вложив в движение всю массу своего тела, швырнул его вперед и впечатал лицом в щербатую кирпичную кладку подворотни.
Кирпичная стена радостно встретила противника. Она ободрала ему кожу на скуле до мяса. Я навалился на него, придавил его грудью к стене, заломив руку так высоко к лопаткам, что плечевой сустав хрустнул и был готов с треском выскочить из суставной сумки.
— У-у-у-у! Падаль! Ментовская гнида! Отпусти! — заверещал Баксан, пытаясь дергаться всем телом, но от каждого легкого нажима на рычаг взвывал еще громче, захлебываясь собственным криком.
Я придвинулся вплотную к его уху.
— Слушай меня внимательно, падаль, — мой шепот был тихим. — Меня кличут Гена Мордов. И это в самом деле моя земля. Этот занюханный фарцовщик — мой знакомый. В Универмаге я чаще всего затариваюсь. Если ты, твои тупорылые быки, или кто-то из твоей подзаборной шелупони еще раз хотя бы глянет в сторону рыбного отдела… Если хотя бы тень от вас ляжет на Светочку… Я тебе эту красивую финку вгоню в печень, проверну три раза, и скажу, что так и было. И поверь мне, гнида, никто тебя даже разыскивать не будет.
Я чуть сильнее, с садистским наслаждением надавил на вывернутый сустав. Баксан тонко, по-собачьи заскулил, упираясь лбом в ледяной кирпич.
— Ты всосал, гнида ушастая⁈ Понял или нет?
— По-понял… Понял, мусорская твоя харя… Пусти… руку сломаешь, гнида… — просипел он, размазывая кровавые, грязные сопли по стене.
— Если я узнаю, что ты здесь был… Я тебе не только руку — я тебе позвоночник сломаю на хрен, — я оттолкнул его от стены с такой силой, что он отскочил на пару метров назад и упал на колени, судорожно прижимая к груди вывихнутую руку.
Я носком ботинка проворно подцепил его финку с земли. Подбросил в воздух, поймал за цветную наборную рукоять. Изящная штучка. Качественная, вороненая сталь, идеальный баланс. Мастерская зоновская поделка.
— Нож изымается в фонд озеленения нашего славного ПТУ, — я небрежно убрал финку во внутренний карман куртки. — А теперь забрал своих недобитков и исчез в тумане, как утренний бриз. У вас ровно десять секунд, пока я добрый.
Баксан, покачиваясь и шипя от боли, поднялся на ноги. Его крысиные глаза пылали злобой. Он подошел и зло ударил своего стонущего, держащегося за печень подельника, заставляя того встать на четвереньки. Второй бык, баюкая сломанное колено, уже скуля, пытался уползти на руках в сторону шумного проспекта.
— Ты мертвец, студент, — прошипел Баксан, пятясь к выходу из арки и поддерживая больную руку. — Мы тебя выследим. И всю твою шпану пэтушную вырежем под корень. Тебе с нами не соперничать, фраер, за нами люди серьезные стоят. Ты ходячий труп.
— Жду с нетерпением нашей очередной встречи, — я обаятельно, лучезарно улыбнулся ему вслед. — А пока… пошли на три весёлых буквы, мудачьё!
Баксан побелел еще сильнее, слившись цветом с серой стеной. Он не стал ничего говорить, не нашел слов. Просто резко развернулся и, подгоняя матом своих побитых, хромающих дружков, поспешно спрятался за углом, растворившись в толпе на проспекте.
Я медленно вздохнул. Адреналин начал медленно отступать, оставляя после себя легкую вялость в мышцах и кристальную ясность ума.
Я развернулся к Эдику. Фарцовщик так и сидел на мокром асфальте, вжавшись спиной в стену, и с абсолютным, первобытным ужасом взирая на меня. Для него свет только что перевернулся с ног на голову.
— Поднимайся, Америка. Война на сегодня завершена. Всем спасибо за внимание, все свободны, — я протянул ему руку.
— Гена… — Эдик, крупно дрожа всем телом, поднялся, опираясь на мою руку, и начал судорожно отряхивать свою испоганенную, грязную вельветовую куртку. — Ты че наделал, сумасшедший? Это ведь Баксан! Они же наглухо отмороженные зеки! Они же возвратятся! Они нас всех тут прикончат, ночью в подъезде попишут! У них банда человек тридцать…
Я достал из кармана мятую пачку «Примы», щелкнул спичкой и закурил, затягиваясь едким дымом.
— Пусть приходят, Эдик. Это уже не твоя проблема. Заканчивай сегодня торговлю от греха подальше и вали домой, приложи к разбитой губе что-нибудь холодное. И не вздумай никому трепаться о том, что тут видел.
Я вышел из сырой подворотни на залитый нежным солнцем проспект. Мимо торопились по своим делам советские граждане, звенели трамваи, пахло свежеиспеченным хлебом. Настроение было непонятным, двойственным. С одной стороны, я только что в одиночку, чисто, как по учебнику, размотал троих опасных уркаганов и жестко защитил свою территорию.
С другой стороны, холодный разум офицера говорил мне правду.
Баксан оказался прав. Их немало. Их целая стая голодных, беспринципных шакалов. Я, при всем своем желании, не могу быть одновременно повсюду. Я не могу клонироваться, чтобы 24 часа в сутки охранять Эдика, патрулировать Универмаг, дежурить возле подъезда Светочки и наблюдать за огромными ангарами плодоовощной базы Вахтанга Шавловича. Одиночка на войне, даже если это терминатор-спецназовец из будущего в молодом теле, обречен на фиаско, если его возьмут числом и измором.
Мне немедленно была нужна армия. Своя собственная, верная и безжалостная армия.
И у меня был только один неиспользованный, сырой резерв. Мои пацаны. Здоровяк Махан,
