моя бригада, преданный Шуруп, пацаны из общаги. Здоровые, дерзкие, крепкие, но совершенно неорганизованные балбесы, привыкшие махать кулаками на танцах исключительно из-за девчонок или лишнего стакана портвейна.
Их предстояло в кратчайшее время перековать и превратить в жесткую, сплоченную, дисциплинированную боевую группу. В настоящий уличный спецназ, способный не просто сопротивляться криминалу, но и диктовать ему свои условия в каменных джунглях района.
Я погасил сигарету о каблук ботинка, метко бросил окурок в чугунную урну и быстрым, целеустремленным шагом направился в сторону нашего училища. Времени на раскачку, философские думы и долгие ухаживания больше не было. Пора было созывать военный совет в заброшенной котельной за гаражами ПТУ.
Глава 3
«Если у вас разносилась или стала скользкой подошва на любимых кедах, не спешите их выбрасывать. Возьмите обычный резиновый клей, густо намажьте им подошву и щедро посыпьте крупным песком или мелкой солью. Когда клей намертво схватится, вы получите протектор, который не будет скользить на льду или мокром асфальте. В уличной драке, где всё решает устойчивость, этот простой фокус может спасти вам челюсть».
Маленькие хитрости
Вечер переставал быть томным… Я стоял на перевернутом деревянном ящике, засунув руки в карманы, и молча смотрел на собравшихся.
Передо мной переминались с ноги на ногу около двадцати человек. Третий курс. Элита нашего ПТУ. Здесь был здоровяк Михан, возвышающийся над остальными как водонапорная башня. Хмурился Кабан со своей неразлучной троицей мотористов. Витька Шуруп нервно поправлял воротник. И собралось еще полтора десятка крепких, жилистых парней, которым не привыкать было махать кулаками на танцплощадках из-за косого взгляда или симпатичной девчонки.
Они курили, сплевывали под ноги и выжидательно смотрели на меня. После моей речи в актовом зале, после медали и, что греха таить, после того, как Кабан растрепал всем о моих «особых» навыках, авторитет Мордова в этой среде был непререкаем. И сегодня мне нужна была их кровь, их пот и осознанное желание пойти со мной на войну.
— Значит так, пролетариат, — я не стал повышать голос, но заговорил так, что разговоры и шепотки стихли мгновенно. Заговорил лязгающим тоном командира, ставящего боевую задачу. — Вы все знаете, что наш район и это наша земля. Мы здесь живем, мы здесь учимся, мы здесь гуляем с девчонками. Но! Времена меняются. Спокойная жизнь заканчивается!
Я выдержал паузу, позволив ветру пошуршать ветвями старого тополя.
— На наш район зашла залетная банда. Старшой у них — отморозок по кличке Толик Баксан. Вчера я имел удовольствие с ним пообщаться в подворотне Универмага. Он и двое его быков прессовали нашего Эдика-Америку. Баксан открытым текстом заявил, что теперь они будут доить здесь всех. Фарцовщиков, продавцов, цеховиков. И нас с вами тоже! Да-да, нас с вами тоже! И, что самое паскудное, они готовы резать лица девчонкам, если им не будут платить.
И ведь ни капли не соврал! Всё сказал так, как есть.
По толпе пронесся глухой, недовольный ропот. ПТУшники, при всей своей внешней маргинальности, жили по строгим дворовым понятиям. Трогать девчонок и «доить» своих на своей же территории — это был беспредел чистой воды.
— Генка, да мы их порвем! — пробасил Михан, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Пусть только сунутся! Мы им монтировками головы проломим!
— Не проломите, — холодно отрезал я, спрыгивая с ящика и подходя к ним вплотную. — Вы — стадо. Крепкое, здоровое, но стадо. А у Баксана — стая. Человек тридцать хулиганов. Они ходят с финками, кастетами и цепями. Они не будут выходить с вами раз на раз «до первой крови». Они подкараулят вас по одному в подъезде, пырнут в печень и уйдут. А милиция… Сидорчук, конечно, мужик мировой, но он один на весь участок. Да и менты не всесильны. Пока они приедут на вызов, вы уже будете остывать в луже собственной крови.
Я обвел их тяжелым взглядом:
— Нам нужна своя бригада. Жесткая, дисциплинированная, спаянная группа. Не комсомольский дозор, который больше оперирует словами, а свой, районный, который будет доказывать правоту кулаками! Мы будем патрулировать улицы! Мы будем выставлять посты! И мы будем бить первыми! Бить так, чтобы у этих шакалов навсегда пропало желание даже смотреть в сторону нашего района! Каширка — это наш район! И мы не позволим каким-то мудакам нагибать нас! Но я предупреждаю сразу: это не драка на дискотеке до фингала или ссадины. Это почти что война. Могут покалечить. Могут порезать. Если милиция прихватит нас в процессе — могут быть проблемы с законом, хотя я постараюсь этот вопрос прикрыть сверху.
Я сделал шаг назад. Ребята молчали, ждали что ещё скажу. Было видно, как на щеках играют желваки, как стискиваются кулаки. Похоже, что проняло. Ну что же, пора вносить конкретное предложение:
— Кто не готов — разворачивается и уходит прямо сейчас! Я никого не осужу. Это дело добровольное. Нам не нужны герои на пять минут, которые дрогнут, когда блеснет нож. Кто не уверен в себе или просто сомневается в моих словах — лучше уйти сейчас.
Парни начали переглядываться. Юношеский максимализм боролся с инстинктом самосохранения. Одно дело — разбить нос сопернику из соседней шараги, и совсем другое — идти на ножи уголовников.
Первым не выдержал долговязый парень из параллельной группы, Смирнов. Он опустил глаза, потоптался на месте и, не говоря ни слова, развернулся. За ним потянулся его дружок. Потом еще один. Они уходили молча, сутулясь, стараясь не смотреть на тех, кто остался.
Всего ушло десять человек. Половина.
Я смотрел им вслед, и внутри меня боролись два противоречивых чувства. С одной стороны, старый кадровый офицер ликовал: балласт, который мог запаниковать и сдать позиции в критический момент, отсеялся сам собой. Идеальная фильтрация.
С другой стороны… Я вдруг поймал себя на мысли: а чем я сейчас отличаюсь от того же Баксана? Ведь я по сути сколачиваю банду. Я учу подростков насилию.
«Ты сколачиваешь ополчение, полковник, — жестко одернул я сам себя. — Ты готовишь их защищать свой дом, своих женщин и свои жизни. Добро должно быть с пудовыми кулаками, иначе его затопчут в грязь».
Я кивнул сам себе и повернулся к оставшимся. Их было десять. Моя гвардия. Кабан, Михан, Шуруп, трое мотористов и четверо крепких парней из моей группы. Они смотрели на меня с мрачной решимостью.
— Отлично. Вас десять. Больше и не надо, — я снял куртку, оставшись в одной водолазке, и
