обратно. Потом подумал и записал в блокнот:
«Вагон 3, боковая полка, секция 7, приёмник ВЭФ-202. При включении, возможно, голосовой фрагмент на неопределённой частоте. Повторить не удалось».
Перечитал запись. Она выглядела как бред сумасшедшего. Я, тем не менее, оставил её.
В одном из купейных вагонов я нашёл документы. Паспорт на имя Волошиной Тамары Григорьевны, тысяча девятьсот тридцать четвёртого года рождения, прописана в Ленинграде, улица Жуковского. Рядом с паспортом лежал конверт, письмо. Я развернул его. Дата: десятое июля тысяча девятьсот семьдесят второго года.
«Дорогая Тамара Григорьевна, ждём вас с нетерпением. Абрикосы уже поспевают, Серёжа вчера лазил на дерево и набрал целое ведро. Доезжайте до Новороссийска, а оттуда мы вас встретим с автобуса. Ваша Клавдия Петровна».
Женщина ехала к родственникам на юг, к абрикосам и к Серёже, который лазил на деревья. Она не доехала.
К полудню я насчитал в составе сорок семь единиц ручной клади с идентифицирующими признаками. По каждой составил карточку. Каждая карточка означала человека, семью, чью-то жизнь, оборвавшуюся или подвешенную в неизвестности.
Самохин тем временем работал снаружи. Он осматривал ходовую часть, колёсные пары, тележки. И обнаружил нечто, что поставило перед нами ещё один вопрос, на который у меня не находилось ответа.
— Виктор Петрович, — позвал он, стоя на корточках у третьего вагона, — поглядите.
Я подошёл. Самохин указывал на колёса. Бандажи колёсных пар, контактирующие с рельсами, имеют характерный рисунок износа, по которому можно примерно оценить пробег. Износ на колёсах этого состава соответствовал новым или почти новым колёсным парам. Но поезд вышел из Ленинграда и к моменту исчезновения прошёл уже несколько десятков километров. До Хребтовой от Ленинграда, каким бы маршрутом ни ехать, тысячи километров. Колёса не могли сохранить состояние нового подвижного состава.
— Словно он не ехал сюда по рельсам, — пробормотал Самохин и тут же замолчал, поймав на себе мой взгляд.
Но он сказал то, что я сам думал.
***
Сазонов прибыл вечером четвёртого января. Вертолёт из Канска доставил его с группой из пяти человек. Два оперативника, эксперт-криминалист, специалист Министерства путей сообщения и человек в гражданском, который представился как Левашов Игорь Николаевич, доктор физико-математических наук, сотрудник Института физических проблем Академии наук.
Появление физика в следственной группе КГБ удивило меня, но ненадолго. Сазонов, худощавый, невысокий мужчина шестидесяти двух лет, с коротко стриженными седыми волосами и глубоко запавшими глазами, при первой же встрече в станционном здании, где мы оборудовали временный штаб, объяснил.
— Корнеев, я знаю, как это выглядит, — проговорил он, наливая себе чай из кузовлёвского самовара.
Руки его двигались точно, привычно, но пальцы сжимали стакан чуть сильнее, чем требовалось.
— Два года я искал этот поезд, и я перебрал всё. Все рациональные объяснения. Ни одно не работает. Когда мне доложили, что он обнаружен на станции Хребтовая Красноярского края, я позвонил Левашову. Мы знакомы двадцать лет, и я ему доверяю. Он занимается, среди прочего, аномальными физическими явлениями. Не шарлатанством, не мистикой, а серьёзной теоретической физикой. Пространственно-временные искажения, квантовые эффекты на макроуровне.
— Вы полагаете, что поезд перенесён сюда каким-то физическим процессом? — уточнил я.
Сазонов посмотрел на меня, и в его взгляде я увидел усталость человека, который два года жил с невозможностью.
— Я полагаю, что мы должны рассмотреть все версии, — произнёс он. — Включая те, которые не укладываются в привычную картину мира.
Левашов, мужчина лет сорока пяти, высокий, с бородкой и в толстых очках, державшийся с тихой сосредоточенностью учёного, попросил разрешения осмотреть состав немедленно, несмотря на ночь и мороз. Я выдал ему фонарь и сопроводил лично.
Он ходил по вагонам медленно, останавливаясь у каждой детали. Нюхал воздух, трогал стены, подолгу рассматривал стёкла окон. Достал из портфеля какой-то прибор, похожий на счётчик Гейгера, но, как он объяснил, предназначенный для измерения электромагнитного фона. Водил им вдоль стен, смотрел на показания. Я следил за его лицом. Оно менялось. Учёное любопытство уступало место чему-то, что я бы назвал потрясением.
Когда мы вышли из последнего вагона, Левашов сел на шпалу, не обращая внимания на мороз, и некоторое время молчал.
— Что скажете? — спросил я.
— Электромагнитный фон внутри состава отличается от нормального, — ответил он тихо. — Не критично. Не опасно для человека, насколько я могу судить. Но отличается. Определённые частоты, которых не должно быть. Это нужно изучать с серьёзным оборудованием. Но есть кое-что более существенное.
— Что именно?
— Время, — произнёс Левашов. — Продукты в вагоне-ресторане, чай в стаканах, кофе в термосе машиниста. Всё это соответствует нескольким часам с момента приготовления. Не двум годам и шести месяцам. Если бы я не знал контекста, я бы сказал, что этот поезд покинули люди четыре, максимум пять часов назад.
— И какой из этого вывод?
Левашов снял очки, протёр их полой пальто и снова надел.
— Вывод такой, что для этого поезда, возможно, прошло не два с половиной года, а несколько часов. Что он находился где-то, где время идёт иначе. Или не идёт вовсе.
— Подождите, — сказал я. — Если для поезда прошло несколько часов, то куда делись люди за это время? Они не могли выйти. Поезд был в движении, судя по всему.
Левашов покачал головой.
— Вы мыслите в наших категориях. Движение, остановка, выход. Там, где был этот поезд, эти категории могли не работать. Люди могли не «выйти». Они могли перестать существовать в том виде, в котором мы понимаем существование. Переход между состояниями пространства, если он действительно произошёл, это не дверь, в которую входишь и выходишь. Это процесс, при котором сама структура материи подвергается воздействию, природу которого мы не понимаем. Сталь выдержала. Стекло выдержало. Хлопок постельного белья выдержал. Человеческая ткань… не выдержала.
Он произнёс это тем ровным, бесцветным тоном, которым учёные говорят о вещах, от которых хочется кричать.
Я молча смотрел на него. Тайга вокруг стояла стеной, чёрная, непроницаемая, равнодушная.
***
Следующие четыре дня мы работали, практически не покидая станции. Из Красноярска привезли походное оборудование, палатки, генератор, продовольствие. Обогреватели установили прямо в вокзальном зале. Кузовлёв и его жена, приятная женщина по имени Валентина Фёдоровна, кормили нас щами и гречневой кашей, и эта простая еда среди
