молодецкого задора.
— Не в бровь, а в глаз, — Волховский удовлетворенно кивнул, и глубокие морщины на его лице собрались в подобие одобрительной улыбки. — Ни гвардия, ни клирики, ни финансисты не связаны с Новгородскими персонально. По большому счету, им вообще все равно, кому подчиняться — лишь бы Император и его подручные платили жалованье и позволяли в меру воровать казенные деньги.
Алексей хмыкнул, но промолчал. Его правнук привык к подобной откровенности старика и давно перестал удивляться цинизму, с которым тот описывал устройство государственной машины. Я же продолжал слушать с напряженным вниманием, не пропуская ни единого слова.
— С апостольными князьями все еще проще, — продолжил Волховский, откинувшись на спинку кресла. — Императора они терпят до тех пор, пока он проводит устраивающую их политику. Если бы не Твари, вся Империя расползлась бы, как лоскутное одеяло…
Старик помолчал, позволяя нам осмыслить сказанное. За окном ветер завыл с новой силой, и пламя в камине дрогнуло, словно испугавшись этого воя. Тени на стенах заплясали быстрее, и на мгновение мне показалось, что фигуры на старинном гобелене, висевшем над камином, ожили и задвигались. Воины на гобелене сражались с Тварями — как и всегда, как и все арии, из века в век, из поколения в поколение.
— К чему вы все это рассказываете? — спросил я, не скрывая скепсиса, который нарастал во мне с каждой минутой.
Все, что сейчас говорил старик, было очевидно для любого, кто хоть немного задумывался над устройством мира. Княжества хранили единство в страхе перед Тварями. Апостольные князья подчинялись Императору не из любви, а из необходимости. Гвардия служила тому, кто платит. Церковь Единого проповедовала то, что выгодно стоящим у власти ариям. Все это было азбукой, которую я усвоил задолго до Игр Ариев, где нас не учили политике, но заставляли постигать главный закон выживания: доверяй только себе и своему клинку.
Волховский неодобрительно посмотрел на меня и нахмурился. Его брови, густые и белые, сошлись на переносице, а тонкие губы сжались в полоску, похожую на лезвие ножа. Старик не любил, когда его перебивали, тем более — когда ставили под сомнение ценность его слов.
— Чтобы вы понимали реальный расклад сил в Империи и оценивали все, что происходит, сквозь призму этого понимания! — недовольно пояснил он, и в его голосе зазвенела сталь. — Я трачу свои вечера на разжевывание прописных истин не ради того, чтобы продемонстрировать вам собственную мудрость. Каждое слово, которое я произношу в этом кабинете, может спасти вам жизнь. А если вы слишком глупы, чтобы прислушаться, лишить ее!
Я прикусил язык. Старик был прав — за моим скепсисом скрывалось не столько понимание, сколько нетерпение. Я хотел действовать, а не слушать лекции. Хотел принимать решения, а не анализировать. Но Волховский упорно приучал меня думать прежде, чем действовать, и не уставал повторять, что если я буду игнорировать этот принцип, то рано или поздно заплачу за это кровью. Собственной кровью.
— Возьми, например, нашего воеводу и его Имперских гвардейцев, расквартированных в Псковском княжестве, — продолжил старик, смягчив тон и вернув голосу привычную менторскую размеренность. — Им уже давно наплевать на далекую столлицу и Новгородских. У всех здесь дома, жены, дети, любовницы — все как обычно. Арии, конечно, преданы Империи, но Империя для них — это прежде всего Псковское княжество.
Я молча кивнул. Воевода Гросский — живое подтверждение этих слов. Его преданность Империи была искренней, но годы, прожитые в Пскове, превратили эту преданность в условность. Старик защищал бы Псков даже без приказа из Новгорода — просто потому, что здесь, в этом городе, прошла вся его жизнь, здесь похоронены его товарищи, здесь живут его соратники и их семьи.
— У нас все преданы Империи, потому что она одна на целом свете! — заметил Алексей, желчно усмехнувшись.
Его тон был саркастичным, но в словах содержалась горькая правда. Империя была единственным государственным образованием на всем известном пространстве Земли, единственной силой, способной противостоять Тварям. За ее пределами лежали только Дикие Земли — огромные территории, населенные чудовищами, где не выжил бы ни один человек, будь он хоть двадцатирунником.
— Именно! — подтвердил старик, и его указательный палец поднялся вверх, словно восклицательный знак. — Куда мы денемся с этой ладьи — кажется, так говаривали наши далекие предки. Вот только единства, которое взрастил Великий Олег, уже давно нет. Княжества заставляет держаться вместе лишь общий внешний враг — Твари. Врагов же внутренних у каждого апостольного князя всегда было предостаточно.
Он наклонился вперед, и отблески пламени заплясали в его выцветших глазах, придав им хищное, почти волчье выражение.
— Все одиннадцать апостольников — твои враги, понимаешь?
Волховский пригвоздил меня взглядом к креслу. Этот взгляд был тяжелым и пронзительным, как удар копья, направленный точно в цель. Я ощутил его почти физически — давление чужой воли, за которой стояли двадцать рун и столетие прожитой жизни. Мои собственные руны — одиннадцать золотых знаков на запястье — отозвались предупреждающим теплом, но я подавил инстинктивный порыв выстроить защиту.
Я кивнул. Все сказанное стариком не вызывало сомнений. Одиннадцать апостольных княжеств, одиннадцать правителей, каждый из которых видит во мне не союзника, а потенциальную угрозу или потенциальную добычу. Молодой, горячий, не имеющий сильных союзников князь с одиннадцатью рунами на запястье — лакомый кусок для хищников, привыкших делить Империю между собой.
— Император понимает все это так же ясно, как мы, — продолжил Волховский, перевернул страницу в открытой синей папке и выложил на стол листок с таблицей, в которой я разглядел имена апостольных князей и княжен, количество рун на их запястьях, численность княжеских дружин и суммы ежегодных податей, собираемых ими. — И потому каждый сильный апостольный князь, который может составить конкуренцию самодержцу, рано или поздно отправляется в погребальный костер. Под благовидным предлогом, естественно!
Старик произнес последнюю фразу с тем особым цинизмом, который рождается не из озлобленности, а из глубокого, выстраданного понимания природы власти. Это был цинизм человека, который видел, как «благовидные предлоги» фабрикуются, одобряются и приводятся в исполнение, и который, возможно, сам участвовал в этом процессе.
— А Имперский Совет ему в этом помогает! — не смог удержаться от желчной реплики я.
Слова вырвались прежде, чем я успел их обдумать. Я тут же пожалел о сказанном — не потому, что боялся задеть старика, а потому, что продемонстрировал ему слишком много. Показал свою горечь, свою обиду, свое понимание того, какую
