один не возразил. Ни один не посмел открыть рот. Двенадцать срубленных голов на помосте за моей спиной были весьма убедительным аргументом в пользу безоговорочного повиновения.
Парня я не убил, но это не отменяло его правоты. Я — плоть от плоти Псковских князей и кровь от их крови. Я не убил его, потому что мертвый глупец бесполезен, а живой — может стать верным бойцом. Потому что страх, замешанный на уважении, крепче любой присяги. И потому что в глубине души я знал: этот парень с горящими от ненависти глазами и четырьмя рунами на запястье однажды станет одним из лучших моих гвардейцев. Или моим убийцей. Третьего не дано — такие люди не бывают равнодушными.
Глава 15
Уроки старого интригана
В кабинете было жарко, несмотря на метель, бушующую за окном. В камине жарко горел огонь, оранжевые языки пламени жадно лизали почерневшие камни, и их неровные, пляшущие отсветы рисовали на лицах двух Волховских, старшего и младшего, причудливые, колеблющиеся узоры. Тяжелые бархатные портьеры были задернуты, отсекая кабинет от студеного мира за окном, и в этом замкнутом пространстве пахло дубовыми поленьями, старой бумагой и едва уловимым ароматом травяного чая, который остывал в фарфоровых чашках на краю стола.
Долгими зимними вечерами старик учил нас с Алексеем уму-разуму, и я был этому несказанно рад, потому что мог отвлечься от мыслей о Ладе и Забаве, которые одолевали меня еженощно. Стоило закрыть глаза — и перед внутренним взором возникали то огромные глаза Лады, полные немого упрека и нерастраченной нежности, то дерзкая улыбка Забавы, обещавшая все то, от чего у нормального мужчины сносит крышу.
Днем я занимал себя работой, погружаясь в финансовые отчеты, кадровые вопросы и доклады князей о состоянии оборонительных укреплений. Ночью же разум сбрасывал узду контроля, и мысли о двух женщинах начинали хозяйничать в моей голове, как Твари в разоренной крепости.
Мы сидели за небольшим столом, на котором лежала карта Империи — огромная, потрепанная, испещренная пометками и чернильными кляксами, появившимися, судя по разнице в оттенках, в разные годы и десятилетия. Рядом с картой возвышались толстые папки, содержащие финансовую и военную статистику Псковского княжества и Империи. Вся эта гора документов содержала крохи по-настоящему полезной информации, на поиск и анализ которой ушло бы огромное количество времени, если бы не старый князь Волховский.
Алексей сидел справа от меня, привалившись плечом к высокой спинке тяжелого дубового кресла. Он старался выглядеть незаинтересованным, но я замечал, как время от времени его взгляд скользит по карте, задерживаясь на знакомых названиях. Мой адъютант немного оттаял, хотя на людях по-прежнему обращался ко мне подчеркнуто официально. Первая руна на его запястье иногда мерцала призрачным золотом, когда парень волновался, и еще не научился подавлять эти проявления Силы.
Волховский-старший расположился во главе стола, в кресле, которое было единственным по-настоящему удобным предметом мебели в кабинете. Трость с серебряным набалдашником в форме волчьей головы стояла, прислоненная к подлокотнику, в пределах досягаемости сухих старческих пальцев. Он периодически одаривал нас ироничными взглядами, и несмотря на одиннадцать рун на запястье, я чувствовал себя необразованным школяром.
Последние три вечера мы собирались здесь, в этом кабинете, и старик методично, с дотошностью университетского профессора, излагал нам устройство Империи — не то парадное, лубочное, которому учат в школах и церковных приходах, а настоящее, со всей его изнанкой, грязью и кровью, скрытой за позолотой геральдических щитов и красивыми словами из газетных заголовков и программ новостей.
Первый вечер был посвящен истории: не той, что записана в хрониках, а той, что передается из уст в уста, от ария к арию. Второй — экономике Империи, и после него я две ночи не мог уснуть, потому что цифры, которые озвучил старик, рисовали картину будущего куда более мрачную, чем та, что содержалась в отчетах и пояснениях Козельского. Третий вечер, сегодняшний, был обещан политике.
— Мы дошли до самого интересного, мальчики, — сказал старик, аккуратно опустив на стол увесистую синюю папку, которая легла на карту с глухим стуком, накрыв собой территорию Суздальского княжества и часть Ростовского. — Слушайте внимательно, запоминайте все, что я вам скажу, и не пересказывайте это никому, даже вашим любимым девицам и лучшим друзьям, если не желаете помереть в самом расцвете сил. До всего этого можно и своим умом дойти, но боюсь, что он у вас занят лишь тем, как почаще тешить свой уд!
Он сделал паузу и пристально посмотрел сначала на меня, а затем на правнука. Алексей, который до этого момента хранил сосредоточенное молчание, резко выпрямился в кресле. На его скулах вспыхнули красные пятна, а в глазах блеснуло раздражение, замешанное на смущении.
— Дед, ну зачем ты так! — возмутился он. — Мы тут три вечера подряд слушаем тебя как прилежные ученики, а ты все равно находишь повод уколоть!
Единственная руна на его запястье мигнула золотом — мимолетная вспышка, которую Волховский, судя по сердитому взгляду, брошенному на собственную руку, не собирался демонстрировать. Контроль над Силой давался ему пока с трудом, и каждый всплеск эмоций отзывался предательским мерцанием на запястье, выдавая его чувства яснее, чем любые слова.
— Мое дело предупредить, а ваше — сделать выводы, — примирительно заявил Волховский, и на его тонких губах появилась улыбка, в которой было поровну теплоты и иронии. — Номинально власть в Империи принадлежит Новгородским. Под ними самое большое апостольное княжество, Имперская гвардия, остатки почти разрушенной военной промышленности, церковь Единого и большая часть финансовых ресурсов страны.
Старик произносил каждое слово четко и внятно, словно вбивал гвозди в доску. Его пальцы — тонкие, узловатые, с синеватыми венами под пергаментной кожей, скользнули по карте и остановились на Великом Новгороде. Почерневший ноготь указательного пальца ткнулся в крохотный кружок столицы, обведенный золотой каймой.
Он замолчал и выжидающе посмотрел на меня. Тишину нарушало лишь потрескивание поленьев в камине и приглушенный свист ветра за окном — метель не унималась, и снежные вихри бились в стекла, как осаждающие войска бьются в крепостные ворота.
— Почему их власть номинальная? — я задал вопрос, который он, очевидно, ждал.
Это был правильный вопрос, и я знал это. Три вечера лекций научили меня распознавать моменты, когда старик делал паузу не для того, чтобы перевести дух, а чтобы проверить, следим ли мы за ходом его мысли. Каждый такой момент был маленьким экзаменом, и провалить его означало услышать очередную колкость о недостатке ума и избытке
