между деревьями, мелькнуло что-то серое, и я уже потянулся к двустволке. Но это оказался обычный волк, не мертвяк, метнувшийся прочь при виде такой компании. Живой зверь в этих местах выглядел почти диковинкой — я успел отвыкнуть от мысли, что лес может населять что-то, кроме нежити.
К тому моменту, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая верхушки елей в неприятный ржавый цвет, я готов был признать, что мы забрались туда, куда забираться явно не следовало.
Лес неожиданно стал редеть. Сперва я решил, что это просто очередная прогалина, каких мы уже видели с десяток за день. Но потом сквозь поредевшие стволы проступили очертания, которые ни с чем не спутаешь.
Покосившиеся срубы, чёрные проплешины на месте крыш, завалившийся, потемневший от времени и дождей плетень, тянущийся вдоль того, что когда-то было деревенской улицей…
— Стой, — негромко скомандовал Сабуров, и весь отряд замер, рассыпавшись по краю опушки.
Несколько минут мы просто стояли и смотрели.
Деревня — небольшая, дворов на двадцать, не больше — была мертва давно. Она погибла не вчера, не неделю и даже не месяц назад. Пожарища успели зарасти, сквозь чёрные головешки и обугленные брёвна уже пробивалась трава.
Срубы почернели и осели, но ещё не превратились в труху — дерево было обугленным, но крепким, ещё держало форму, и по этому я мог прикинуть, что разорили это место не годы, а от силы месяца три-четыре назад. Раньше Валуек, заметно раньше. Но не настолько, чтобы время успело стереть подробности.
Самым странным было не разорение само по себе — мало ли я видел разорённых деревень за последние месяцы, — а то, насколько нетронутым оставалось всё после.
Никто не приходил сюда. Это бросалось в глаза сразу, стоило только присмотреться. Ни свежих троп, протоптанных мародёрами или уцелевшими родичами, ни следов того, что кто-то приходил хоронить погибших или хотя бы разобрать завалы в поисках уцелевшего добра.
Брошенная утварь так и валялась там, где её оставили — расколотый горшок у одного из порогов, перевёрнутая телега посреди улицы, кадка для воды, давно пересохшая и растрескавшаяся на солнце… Даже тишина здесь звучала иначе. Не так, как в Валуйках- эхом недавней кровавой беды, нет. Она была здесь старая, устоявшаяся. Такая наступает, когда место окончательно вычеркнули из летописи живых и предпочли забыть.
Камень на груди начал теплеть, чего я не ощущал с того момента, как мы покинули Валуйки. На всякий случай, оглянувшись на Фрола, я потянулся Даром — но ничего не нащупал. Здесь не было ни живых, ни мёртвых.
Но отчего же при взгляде на пепелище мне стало так тревожно?
— Жуткое место, — пробормотал кто-то из ватажников за моей спиной, и я мысленно с ним согласился.
Мы осторожно двинулись вдоль улицы. Прошли мимо избы, что была покрепче остальных — видимо, дома старосты или зажиточного мужика. Тесовая крыша частично уцелела, но дверь висела на одной петле, раскрытая внутрь, и в темноте сеней было совершенно тихо. Ставни на окнах — там, где они вообще остались — были распахнуты или сорваны, и в провалах темнели пустые комнаты.
Петри отделился от группы и двинулся к дальнему краю деревни, где за покосившимся плетнём виднелся пустырь. Деревенское кладбище. Мы потянулись следом.
И там, у кладбищенской ограды, я понял, почему мне так отчаянно не хотелось сюда идти.
Могил было немного — десятка три, может, чуть больше, — но нетронутой не нашлось ни одной. Земля стояла вздыбленными буграми, кое-где провалилась внутрь, кресты были выворочены и брошены как попало, иные расколоты пополам. Тут и там виднелись прорехи в земле — узкие, тёмные, ведущие вниз, туда, где раньше покоились те, кому полагалось покоиться вечно.
— Твою мать, — не выдержал Сабуров. И я его хорошо понимал.
Если всё, с чем мы сталкивались до этого, было лишь следствием беды, мертвяцкой порчи, сравнимой с эпидемией, то сейчас мы столкнулись с тем, что её породило.
Некромантия.
Если порча передавалась, подобно болезни, через укус, кровь, слюну, то поднять мёртвых, коим давно положено покоиться в могиле, могли только те, кто эту порчу и создали. Только обладатели Дара — или проклятия, непонятно, как это называть — были на такое способны. И сейчас, кажется, я стал немного больше понимать, кем были те неизвестные, по чьим следам мы шли всё это время.
И что-то мне подсказывало, что эти ребята прошли по тёмной тропе намного дальше, чем следовало бы.
— Идём дальше, — мрачным голосом скомандовал Сабуров.
Судя по его лицу, он думал примерно о том же, о чём и я. Но, прежде чем выдвигать догадки, следовало осмотреть деревню полностью. А как раз впереди виднелось нечто интересное — и буквально смердящее тёмной силой. Как бы мне ни хотелось развернуться и просто уйти, осмотр следовало завершить.
Мы вышли на небольшую поляну посреди кладбища — ровную, расчищенную, будто кто-то нарочно выкорчевал здесь все кусты и молодую поросль. В центре поляны зиял остаток кострища — большой, гораздо больше обычного бивачного костра, с толстым слоем золы и обугленных головешек, успевших уже частично порасти травой по краям. Земля вокруг была вытоптана в широкий, почти правильный круг — будто кто-то долго и упорядоченно двигался вокруг костра, утаптывая землю до твёрдости камня.
Камень завибрировал.
Мы подошли ближе, Петри почти сунулся в круг, когда Сабуров вдруг поднял руку и почти выкрикнул команду:
— Стоять! Ни шагу дальше!
Петри замер с поднятой ногой, а потом аккуратно перенёс вес на другую и шагнул назад. Я присмотрелся.
Внутри круга через одинаковые промежутки были врыты столбы. На столбах болтались цепи. А в цепях…
— Люди, — процедил Фрол на вдохе, втягивая воздух. — Здесь были прикованы люди…
И ватажник был совершенно прав. Кое-где ещё остались фрагменты костей — плоть давно склевали вороны, или… Впрочем, про «или» думать мне не хотелось. Я пригляделся и сглотнул. От каждого столба к центру круга вёл вырытый в земле желобок. И даже сейчас, спустя столько времени, в этих желобках были видны тёмные пятна.
По желобкам текла кровь.
— Тёмный ритуал, — выдохнул Сабуров. — Никому не входить в круг! И вообще — отойдите, лучше, подальше…
Учитывая, что этим он лишь подтвердил мои мысли, легче от этих слов не стало. Некромантия. Чёрная сила. Твою ж мать…
До этого момента я воспринимал собственный Дар, как нечто странное, но несомненно полезное. Чувствовать мёртвых, уметь их сдерживать, отдавать им приказы — полезный навык в наше время.
Но только сейчас, глядя на место, где, возможно, ещё живых людей принесли в жертву,
