справляя тёмный ритуал, я, наконец, понял, о чём говорил призрак матери, предостерегая меня.
Чем дальше ты зайдёшь по тёмной тропе, тем сложнее будет с неё свернуть…
Те, кто сделали это, они не просто шли по тропе. Они радостно бежали по ней вприпрыжку. И вот он, результат. У меня перед глазами. Думая о том, кем надо быть, чтобы сознательно сотворить такое с людьми, даже у меня, прожжённого, как я считал, циника, голова шла кругом.
Эти существа — полагаю, они больше не были людьми. Ибо ни один человек не сможет сотворить такое по собственной воле. По крайней мере, я бы — не смог.
Сабуров долго молчал, обходя круг по широкой дуге и стараясь держаться от него подальше. Потом остановился рядом со мной, и лицо у него было таким, какого я прежде не видел — без обычной уверенной грубоватости, без привычной готовности немедленно действовать. Сабуров был… Напуган?
— Что думаешь? — посмотрел я на него.
— Думаю, что орда зародилась именно здесь, — мрачно произнёс Сабуров. — И не сама по себе. Её создали сознательно. И те, кто это сотворил, они знали, что делали. Такое, Дубравин, по наитию не делается. Фигура, жертвы… — Сабуров вздохнул. — От этого места буквально смердит чёрной магией.
— Но чего они добивались? — я ещё раз посмотрел на ритуальный круг.
— А ты ещё не понял? — Сабуров хмыкнул. — Здесь они создали водителя. Или придали ему сил. Не знаю. По ритуалам — это к церковникам. Но я готов спорить на собственную шляпу, что дело было именно так. Согнали людей из деревни, принесли их в жертву, напитали тварь силой, подчинили её себе — и вот она, орда. Тварь, которая водила орду — она не сама по себе так действовала.
Он помолчал, ещё раз посмотрел на место ритуала и продолжил:
— Я ещё тогда подумал, что орда действует слишком разумно для мертвяков. Ею управляли, Дубравин. И сейчас я готов поставить своего лучшего коня против драного лаптя, что если поискать, то неподалёку от твоего Днища мы найдём точно такие же следы, по которым пришли сюда. Эти сволочи всё просчитали. Не предусмотрели только одного — что аккурат перед нападением орды в забытую богом деревеньку сошлют одного не в меру жизнелюбивого и продуманного дуэлянта. И если бы не ты…
Сабуров замолчал, но в продолжении нужды не было. Мысли уже выстраивались сами собой, складываясь в картину настолько неприятную, что мне хотелось бы её не складывать вовсе.
В варнице, когда я тянулся даром к тому существу, мне казалось, что я имею дело с чем-то вроде зверя — тупого, злого, безмозглого, но всё же действующего по своей собственной, пусть и извращённой, воле.
Однако всё, что им двигало, было не более, чем животными инстинктами: голод, ярость, что-то тёмное и первобытное. Когда же я пытался сломать волю водителя, пришедшего с ордой… Меня до сих пор передёргивало от ощущения чего-то чужого и чуждого на той стороне нити.
И теперь я понимал, кто это был.
Некромант.
Кто-то — человек, не зверь, не тварь — водил орду от селения к селению. Кормил её, растил, как растят стадо на убой, перегоняя с пастбища на пастбище. Эта безымянная деревня, где родилась орда, Валуйки, Михайлов Погост… А о скольких мы ещё не знали? Кто-то методично и последовательно кормил мертвяков людьми, чтобы пополнить и укрепить орду. И вёл её всё дальше. Пока на его пути не оказалось Малое Днище.
Не останови мы тогда орду у собственного частокола, она покатилась бы дальше, на Порхов. На уездный город с сотнями, тысячами жителей — и не спасли бы его ни стены, ни пушки, ни гарнизон. А что было бы потом? Куда орда двинулась бы следом?
От этой мысли у меня неприятно засосало под ложечкой, и дело тут было вовсе не в голоде.
— Некромантия, Дубравин, — повторил Сабуров. — Самая чёрная и мерзкая, какую только можно вообразить. Не случайно проснувшаяся склонность — это тщательно взращеннный и выпестованный чёрный дар. Намеренное убийство людей ради того, чтобы натравить мертвечину на других людей. Я повидал многое за свою службу, но такого… — Он не договорил, просто покачал головой и отвернулся от круга, будто видеть его дальше было выше его сил. — Знаешь… Иногда мне кажется, что церковники знают, что делают. Лучше сжечь десяток невинных, чем пропустить появление одного такого…
В этот момент раздался топот сапог, и от деревни прибежал один из ватажников, посланных Сабуровым осматривать дворы, — запыхавшийся, бледный, и с очень испуганным лицом.
Я уже не брался гадать, что могло до такой степени напугать матёрого рубаку, чей хлеб — охота на нежить.
— Вашбродь, — выдохнул он, — Дмитрий Александрович. Там это… посмотреть бы вам надо.
Сабуров мгновенно подобрался, коротко кивнул мне, и мы пошли за ватажником обратно в деревню. Мрачные Фрол и Петри последовали за нами.
Ватажник привёл нас к трём избам в стороне от главной улицы, и поначалу я не понял, чем они отличаются от остальных, — такие же покосившиеся закопчённые срубы, как и все остальные… Понял, только приглядевшись.
Окна изб были заколочены. Не так, как закрывают проёмы в нежилых домах, нет — основательно, крепко, так, чтобы сдержать нечто сильное, что может через эти окна полезть.
Вот только была одна особенность — окна были заколочены снаружи.
На дверях, уцелевших, но распахнутых, тоже были следы гвоздей. После доски, видимо, отодрали, но изначально их укрепили так, что и медведь, наверное, не выбил бы…
И тоже снаружи.
Я подошёл к ближайшей избе и раньше, чем сумел разглядеть хоть что-то, почувствовал тяжёлый, застоявшийся дух, въевшийся в брёвна настолько, что даже месяцы не выветрили его до конца. Желудок вздрогнул и подпрыгнул к горлу.
— Не подходите ближе, — негромко предупредил ватажник. — Не надо вам смотреть на это, ваше благородие. — Я такое уже видал. На Смоленщине, по молодости, когда на некроманта охотились…
Я всё же не удержался, заглянул — и тут же отступил в сторону, закрывая рот рукой. Не выдержал, склонился над ближайшим кустом и избавился от недавнего скудного обеда.
Внутри избы были навалены кости. Грудами. На костях виднелось подгнившее мясо — будто тот, кто обгладывал их, под конец настолько привык к подношению, что особо уже не старался. Зато старались тысячи мух, чьим глухим гудением была наполнена вся изба.
— Что это? — спросил я, хотя, кажется, уже начинал догадываться сам.
— Откормочная яма. — Ватажник сплюнул в сторону, не глядя на меня. — В нашем случае — изба. Сажают мертвяка, загоняют
