ни шороха мелких зверьков — только мое собственное хриплое дыхание и топот ног по влажной земле. Свет Луны пробивался сквозь густые кроны деревьев слабыми лучами, создавая причудливую мозаику света и тени. В этом серебристом полумраке каждый куст казался притаившимся врагом, а каждая тень — ловушкой.
Я бежал, не разбирая дороги, бежал на северо-запад — туда, где располагались Крепости апостольных князей. Ноги сами находили опору на скользких камнях, руки отводили ветки, тело двигалось на автомате, пока разум переваривал случившееся.
Предложение Тульского о выборе между ним и моими друзьями изначально было ложью. Он планировал наше убийство с самого начала, просто выжидал удобный момент. И ударил, когда мы расслабились, поверив в относительную безопасность.
Мы не думали, что Тульский пойдет на убийства на глазах у всех. Если бы не связь, предупредившая меня в последний момент… Если бы не Торопецкий с его долгом крови… Я бы сейчас лежал рядом со Святом и Юрием, с перерезанным горлом и остекленевшими глазами.
Впрочем, мы были обречены с того момента, как решили остаться. Мнимая честь оказалась важнее жизни, красивые слова о долге — важнее инстинкта самосохранения. Мы сами выбрали смерть, когда отказались бежать той ночью у ручья. Но второй раз подобную ошибку я был совершать не намерен.
Я бежал к апостольным князьям не потому, что хотел быть с ними, не из высоких идеалов или чувства долга. Я бежал туда, потому что бежать было больше некуда. В лесу, один против всех, я долго не продержусь. Рано или поздно силы иссякнут, раны, полученные в сражениях с Тварями, дадут о себе знать, и преследователи настигнут. Мне нужны союзники, пусть даже временные. Нужна передышка, чтобы зализать раны и продумать месть.
Что я буду делать дальше — не знал. Как буду жить с этой болью, с этой пустотой внутри — не представлял. Просто спасал свою шкуру. Чтобы выжить. Чтобы отомстить. Теперь не только Псковскому, но и Тульскому тоже. Список тех, кто должен умереть от моей руки, становился все длиннее.
Преследователя я почувствовал не сразу — слишком глубоко погрузился в мрачные размышления. Но шестое чувство, обостренное месяцами тренировок, взвыло сиреной. Кто-то несся за мной скачками, сокращая расстояние с пугающей скоростью. По ритму перемещений, по той уверенности, с которой преследователь двигался сквозь ночной лес, я понял — это Тульский. На этот раз я не ошибался.
Конечно, он. Ярослав не доверит мое убийство подчиненным. Захочет лично убедиться в моей смерти, лично нанести последний удар. Может, даже произнести какую-нибудь пафосную речь перед боем — Тульский любил театральные жесты.
Уходить с помощью перемещений было рискованно. Я уже потратил много Рунной Силы на побег из Крепости. Если выжечь весь запас до дна, то Тульский заколет меня как свинью, не особо напрягаясь. Выход был лишь один — принять бой. Здесь и сейчас.
Оказавшись на небольшой поляне, залитой лунным светом, я остановился и развернулся навстречу преследователю. Место для сражения подходило идеально — твердая земля под ногами, никаких корней или ям.
Ярослав не заставил себя долго ждать. Он вылетел на поляну в неоновом свечении и застыл в нескольких метрах от меня. Выглядел он еще хуже, чем несколько часов назад — глаза лихорадочно блестели, на щеках играл нездоровый румянец, руки мелко дрожали от перенапряжения.
На его мече все алела кровь. Кровь моих друзей.
— Что мы будем делать с твоей Клятвой Крови? — спросил Тульский, задумчиво глядя мне в лицо. — Пожалуй, я освобожу тебя от нее, вонзив меч в сердце. Ничего личного, Олег — просто в Крепости должен быть один лидер! Один вождь, одна воля, одна сила. Ты это понимаешь, не так ли?
Я молчал, глядя на его измученное долгой бессонницей лицо. После смерти Бояны он практически не спал, и с каждым днем это проявлялось все отчетливее. Движения стали резкими, дерганными. Ритм речи — рваным. Он балансировал на грани безумия, и смерть моих друзей, похоже, столкнула его за эту грань.
— За Свята прости, — вдруг сказал Тульский, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на сожаление. — Не хотел его убивать, честно. Милый парень, безобидный. Но он бы бросился защищать Ростовского. Пришлось убрать обоих.
Я молчал. Молчал и загонял вглубь ярость, вновь расцветающую алым цветком. Она клокотала внутри, грозя вырваться наружу неконтролируемым взрывом. Но сейчас нужна была холодная голова. Ярость — плохой советчик в бою.
— Ладу не трону, не переживай! — заявил Тульский и усмехнулся — криво, безумно. — Скажу ей, что ты умер как герой! Что сражался до последнего, и просил передать ей прощальное признание в любви. Девочки любят красивые героические истории. Может, она даже оплачет тебя. А потом… Потом жизнь возьмет свое. Лада молода, красива. Найдет себе другого. Может, даже меня полюбит со временем. Как думаешь — у меня есть шанс?
Последние слова стали той каплей, что переполнила чашу моего терпения. Упоминание Лады, намек на то, что этот ублюдок может к ней прикоснуться…
Ярость вырвалась наружу, но не хаотичным взрывом, а направленным потоком силы.
— Ничего личного! — передразнил я, активировал руны и бросился в атаку.
Глава 17
Битва насмерть
Меч в моей руке пылал золотом, как будто был выкован не из стали, а из чистого солнечного света. Руны на запястье горели ярким, ровным огнем, подпитываемые моей яростью и болью — эмоциями первобытными и всепоглощающими, которые выжигали остатки человечности и превращали меня в хищника. В убийцу, жаждущего крови того, кто отнял у меня самое дорогое, самое ценное в этом проклятом мире.
Образы Свята и Юрия стояли перед глазами с пугающей отчетливостью. Я видел их лица, слышал их голоса, чувствовал их присутствие так ясно, словно они все еще были живы. Они стали моими братьями. Не по крови родства, но по крови клятвы, что связала нас навеки. И теперь их больше не было.
Ярость взметнулась внутри подобно цунами, сметая на своем пути остатки благоразумия и самоконтроля. Я перестал быть Олегом Изборским, сыном погибшего князя, кадетом на Играх Ариев. Я стал воплощением мести, живым оружием, заточенным под одну единственную цель — убить того, кто осмелился убить моих друзей.
Я бросился в атаку, и мир вокруг замедлился до состояния вязкого сиропа, в котором каждое движение требовало неимоверных усилий. Но только не для меня. Шесть рун на моем запястье ярко светились, даря телу нечеловеческую силу и скорость.
