писал их ночью при свете костра, на обрывке собственной одежды. Затем он натянул лук с такой силой, что жилы на руках вздулись, и выпустил стрелу. Она ушла ввысь, исчезнув за горизонтом, и Гэнба, усмехнувшись, объявил, что выстрел не засчитан, ибо стрела должна остаться в пределах видимости. Юэй склонил голову в знак согласия, признав победу тщеславного полководца.
Меж тем стрела Юэя, описав высокую дугу, долетела до Красного дворца и вонзилась в деревянную балку окна Урангона. Евнух, услышав странный стук, вышел на балкон и увидел стрелу, к которой была привязана лента с письмом. Он прочитал его, побледнел и немедленно явился к госпоже Манаи. Императрица долго сидела неподвижно, глядя в одну точку, затем медленно поднялась и сказала, что Гэнба должен быть наказан так, чтобы все её враги, как тайные, так и явные, запомнили этот урок навсегда. Она велела Урангону подготовить приём в Золотом дворце, и когда Гэнба с армией подошёл к воротам Ситая, встретила его как победителя. Все улицы были усыпаны цветами, люди кричали славу мятежному полководцу, а госпожа Манаи, облачённая в золотые одежды, стояла на ступенях дворца, и на лице ее была улыбка, которую в Красном дворце называли «улыбкой тигрицы».
Гэнбу провели в Золотой дворец, где был накрыт пир. Юэя же немного придержал за локоть Урангон. Он тихонько нашептал ему план действий. Госпожа Манаи, будто служанка, лично поднесла Гэнбе блюдо с дымящимся нежнейшим мясом. Гэнба, сияя от гордости, откусил большой кусок и принялся хвалить поваров, говоря, что никогда не пробовал столь нежного деликатеса. Мятежник всегда гордился своим изысканным вкусом и хвастался, что успел отведать мясо почти любого живого существа. И он мог опознать его, несмотря на самый искусный соус и острые приправы. Но в этом случае он не мог понять, чье мясо вкушает. Он поинтересовался у императрицы, говоря, что отныне будет питаться только эти мясом, презрев все остальные.
Госпожа Манаи, улыбнувшись той же улыбкой, тихо ответила, что это мясо его собственного сына, которого она велела зарезать сегодня утром, когда армия Гэнбы подошла к воротам. Гэнба замер, лицо его исказилось, и он попытался извергнуть съеденное, но в тот же миг стражи, стоявшие у него за спиной, обнажили мечи и срубили ему голову. Голова покатилась по мраморному полу, и даже отрубленная, она всё ещё хранила выражение ужаса. Госпожа Манаи медленно обошла тело и, подняв голову за волосы, повернулась к застывшим приближённым Гэнбы. Никто не произнёс ни слова, ибо каждый знал, что теперь её власть неоспорима.
Юэй, услышав три удара в гонг, вскочил из-за стола со своими верными воинами. Пока стражи Манаи казнили личную гвардию Гэнбы, Юэй ворвался в шатры, где расположилась армия мятежников. Он вышел перед ними, подняв меч, и сказал, что Гэнба мёртв, и что он, Юэй-гун, командующий армией императрицы, предлагает им выбор: сложить оружие и вернуться на службу империи или умереть вместе со своим господином. И они, увидев голову Гэнбы, которую принесли на блюде, побросали оружие и пали на колени. Так Юэй присоединил к своей армии войско мятежников, а госпожа Манаи так устрашила врагов, что больше никто не смел даже поднимать на нее глаза.
Однако госпожа Манаи все же проявила излишнюю мягкость. Нужно было предать казни весь род Гэнбы, а она ограничилась только им самим и его первенцем. И это не прошло без последствий. На берег великой Уйми в траурных одеждах вышла вдова недостойного Гэнбы. Она, как и господин Урангон, была дочерью дракона Рюдзи и смертной женщины. И она в своем горе обратилась к своей божественной бабке. Женщина опустилась на колени у самой воды, распустила волосы и начала плакать, и слёзы её падали в реку, смешиваясь с водой. Она рассказывала Уйми о том, как жестока императрица, как она заставила Гэнбу съесть собственного сына, а потом отрубила ему голову на пиру. Она говорила, что госпожа Манаи демон, принявший облик женщины, и что её правление принесёт только беды и гибель. И Уйми слушала её, и сердце богини, и без того полное гнева на людей, наполнилось состраданием к плачущей женщине.
И когда наступила весна, Уйми разлилась так, как не разливалась со времён гнева матушки на речного рака Зелёного Ползуна. Воды её поднялись выше самых высоких дамб, затопив поля и селения вдоль всего течения. Деревни исчезали под водой, как камни, брошенные в омут, люди спасались на крышах и деревьях, но многие не успели, их унесло бурным течением. И раздутые и бледные тела, плавали среди обломков домов и утопленного скота. Скот, который крестьяне берегли всю зиму, пошёл ко дну, и поля, которые должны были дать урожай, превратились в грязные болота. Начался голод, а вслед за голодом пришёл мор, ибо вода, отступив, оставила после себя стоячие лужи, в которых плодились болезни. Люди умирали целыми семьями, и некому было хоронить их, поскольку те, кто остался жив, слишком ослабли, чтобы копать могилы.
И тогда среди крестьян, доведённых до отчаяния, начали распространяться слухи, что всё это наказание Неба за неправедность императрицы. Говорили, что госпожа Манаи погубила великого Шио своими колдовскими чарами, что она продала душу злым духам ради власти, и что теперь боги отвернулись от Срединной империи. Слухи эти множились, как сорная трава, и чем отчаяннее становились люди, тем охотнее они верили в них. И в этом нет ничего удивительного, до сих пор грязные уста продолжают повторять эти мерзости.
А потом появился человек по имени Нагата. Он был сыном бедного писаря и с детства мечтал о карьере, но ему не хватало ни усердия, ни способностей. Несколько раз он пытался сдать экзамен на должность чиновника, но каждый раз терпел неудачу. Зато он обладал даром красноречия, который не мог найти применения в императорской канцелярии. И теперь, когда империя стонала от голода и мора, Нагата нашёл свою стезю. Он ходил по деревням и говорил людям, что конец света близок. Он утверждал, что Небо скоро поменяется местами с землёй, что солнце погаснет, а луна упадёт на землю, раздавив всех нечестивцев. Он говорил, что только те, кто отрекутся от императрицы и вернутся к изначальной чистоте, смогут спастись. И люди слушали его с замиранием сердца, ибо его слова были подобны огню, греющему озябшие руки.
К Нагате стали присоединяться недовольные крестьяне, потерявшие свои дома и семьи. Они называли его пророком, а себя его воинством. Они шли за ним, и
