Императрица сама сбросила с себя верхние одежды, открыв прекраснейшее тело, что не изменилось со времен брачной ночи с господином Киёмори. Она ласкала его широкую грудь, целовала шрамы, а когда его нефритовый жезл налился силой, сама направила его. Но не в сокровенную пещерку, хранившую верность предкам династии Тай. Помня древний обет, данный в Храме Предков, она повернулась спиной, прогнула стан и ввела его твёрдый ствол в свой тесный задний проход. Юэй застонал от неожиданного блаженства, а Манаи, закусив губу, начала двигаться сама. Сначала медленно, затем всё яростнее. Жар, копившийся в ней долгие месяцы, вырвался наружу. Даже без прикосновения к заветной раковинке она вскоре выгнулась в сладкой судороге, сжимая его внутри себя, и пролилась благодатным дождём, оросив бедра и шелковые простыни. Юэй, не в силах сдержаться, излился следом, заполняя её заднюю пещерку густым горячим семенем.
Конечно, раньше я говорил, что игры с задним проходом не ведут ни к чему хорошему. Но лучше так, чем нарушить обещание, данное великим предкам. Так они стали тайными любовниками. Юэй-гун понял, что всегда любил только ее, чудесную фею, что встретилась ему некогда на берегу Уйми. А госпожа Манаи, хоть и чувствовала некоторый стыд перед умершим супругом, не могла остановиться, слишком было ей хорошо в его могучих объятиях. Конечно, ему было далеко до Шио, но она снова чувствовала себя желанной и наполненной. Юэй, бывало, так наполнял ее, что потом требовалась помощь служанок. Они поднимали императрицу над золотым тазиком, давили на живот, и из заднего прохода выливалось столько семени, что оно едва не выплескивалось из подставленной посуды. Позже служанки использовали этот нектар, чтобы натирать свою кожу, отчего она блестела серебристым лунным светом.
А вот проклятие Юэя ширилось и росло. Каждый раз, когда он соединялся с императрицей, получал от нее подарок или титул, в нем росло чувство, что ему этого недостаточно. Он достоин гораздо большего. Он постоянно слышал голос в голове. Он шептал Юэю, что он тот, кто разбил кочевников, кто уничтожил лжепророка, кто привёл к покорности мятежные роды. Без него Манаи была бы низложена, а империя рассыпалась бы на осколки. И разве справедливо, что он, истинный спаситель, должен стоять на коленях перед женщиной? И разве справедливо, что трон, который он удержал, принадлежит не ему?
Юэй смотрел на себя в полированную бронзу и не узнавал того, кто глядел на него оттуда. Он видел не птицелова, а императора в золотом халате с драконом на груди. Если Химу был сыном мельника, то почему бы основателю новой династии не быть бывшим птицеловом?
Он стал требовать большего. Он требовал, чтобы его имя упоминалось в указах рядом с именем императрицы. Он требовал, чтобы советники кланялись ему ниже, чем ей. Он требовал, чтобы его портреты висели в Золотом дворце. Манаи, сначала удивлённая, затем встревоженная, пыталась мягко осадить его, но он не слушал. Она дарила ему земли, титулы, золото, но он не насыщался. Каждый новый дар лишь разжигал в нём чувство, что он заслуживает большего. И однажды ночью, в её покоях, когда их тела ещё хранили жар недавней близости, он сказал ей то, что давно зрело в его душе.
Он сказал, что хочет стать императором. Что она должна объявить его своим мужем, возложить на его голову корону и отречься от власти в его пользу. И госпожа Манаи впервые в жизни рассмеялась ему в лицо. Она сказала, что он безумен, что он забыл, кто он и откуда пришёл, что его гордыня ослепила его, что он смешон в своих притязаниях, как ребёнок, требующий луну с неба. И смех её был подобен осколкам разбитого стекла, вонзающимся в его сердце.
В тот миг что-то оборвалось в душе Юэя. И он занёс руку и ударил императрицу по лицу. Голова Манаи мотнулась в сторону, и из разбитой губы потекла кровь. В тот же миг вбежали слуги, услышавшие шум. Они замерли на пороге, увидев императрицу с окровавленным лицом и стоящего над ней разъярённого полководца. Но госпожа Манаи, поднимаясь с колен, отерла кровь тыльной стороной ладони и сказала, что это была случайность, что она поскользнулась и ударилась о резной подлокотник. Слуги не поверили, но никто не посмел возразить. Все знали, что Юэй-гун — спаситель империи, что за ним стоит армия, что никто не сможет защитить их от его гнева. И они молча покинули покои, оставив её наедине с тем, кто только что поднял на неё руку.
Когда дверь закрылась, Юэй сказал, что они должны пожениться. Что он желает стать её мужем и императором. Что он даст ей новых детей. И когда он произнёс эти слова, Манаи впервые за долгое время почувствовала, как в груди её вспыхивают всполохи прежнего огня. Она выпрямилась и сказала, чтобы он не смел трогать её детей. И голос её был твёрже стали. Но Юэй только усмехнулся и ответил, что если она не выйдет за него, он убьёт их всех. И вышел, дав срок в месяц, чтобы подготовиться к церемонии.
И когда за Юэем закрылась дверь, госпожа Манаи долго стояла неподвижно, прижав ладонь к разбитой губе, и смотрела на пустой проём, где только что стоял тот, кого она сама возвысила. Кровь, смешанная со слезами, стекала по её пальцам, но она не чувствовала боли — лишь холодную, ледяную пустоту в груди, где ещё недавно теплилась надежда. Она знала, что время уходит, что у неё есть лишь месяц, чтобы спасти себя и своих детей. И она призвала Урангона.
Евнух явился в покои императрицы и при виде её окровавленного лица задрожал от гнева. Госпожа Манаи рассказала ему всё: о том, как Юэй ударил её, о его требованиях, об угрозах её детям. И Урангон ответил, что есть только один способ спасти империю и династию: уничтожить Юэя и его личную гвардию. Он говорил, что нужно избавиться от тех, кто слепо предан полководцу, а потом захватить власть над армией.
На следующий день госпожа Манаи объявила Юэю, что согласна выйти за него замуж. Она сказала, что осознала свою ошибку, поняла его величие, что он достоин трона. И в честь этого события она пожелала устроить большой пир для него и воинов. Чтобы все увидели, как императрица чтит своего будущего супруга. Юэй посмотрел на неё с подозрением, хорошо понимая, что женщина, которую он ударил, не могла так легко сдаться. Но когда
