Кальчерандо развернули свою пехоту на окружающих склонах холма в две линии, образовав открытую к врагу букву "V", предположительно с кавалерией на флангах, и стали ждать[1051].
Наконец, в сумерках перед первыми лучами солнца, в рядах альмугаваров раздался крик: "Desperta ferres! Desperta ferres!" ("Пробудись, железо! Пробудись, железо!"). Затем, как описывает Мунтанер: "Они [альмугавары] все вместе ударили наконечниками копий и дротиков по камням, высекая искры, так что в предрассветной мгле казалось, будто весь мир объят пламенем"[1052]. Это был, часто описываемый каталонскими хронистами, распространенный предбоевой ритуал альмугаваров, специально предназначенный для того, чтобы вселить в сердца противников страх, и, похоже, в этот раз он достиг желаемого эффекта[1053]. Видя растерянность на лицах своих товарищей по оружию, граф де Бриенн приказал атаковать. Альмугавары ответили шквалом копий и дротиков[1054]. Доспехи французских рыцарей конца XIII — начала XIV века были практически непробиваемы для большинства метательных снарядов, но их лошади такой защиты, как правило, не имели. Одним из негласных правил рыцарского поведения в бою было то, что коней бездумно не убивали. Дорогие в разведении и трудные в дрессировке, боевые кони (высотой 152 см в холке и более) были чрезвычайно ценны[1055]. Но альмугаваров такие тонкости не волновали и они целились в лошадей. Мунтанер с мрачными подробностями описывает, что произошло дальше:
Битва была очень жестокой, альмугавары метали дротики так, что это стало дьявольским деянием, ибо при первой атаке более ста рыцарей и лошадей французов упали замертво на землю. Затем они переломили свои копья, выпотрошили коней и пошли среди них, словно прогуливаясь по саду (Илл. 3)[1056].
Оставшись без коней, поверженные на землю рыцари, оказались бессильны против ловких альмугаваров, без труда убивавшими их тесаками или короткими мечами, через забрало или другое отверстие в доспехах[1057].
Последовавшая затем атака кавалерии Алагоны и Кальчерандо разрушила остатки французского строя, прижав графа де Бриенна с примерно 80 оставшимися рыцарями к скалистому выступу. Оказавшись в безвыходном положении, он отчаянно отбивался, но в конце концов был вынужден отдать свой меч Алагоне. К полудню все закончилось. Немногие из французов выжили. В итоге "Рыцари Смерти" получили именно то, чего искали. Мунтанер утверждает, что в результате этой убедительной победы сицилийцы потеряли всего "двадцать два всадника и тридцать четыре пехотинца"[1058]. Хотя это была небольшая стычка в долгой и кровавой войне, но битва при Гальяно оказала на сицилийцев огромное психологическое влияние. Как заметил Микеле Амари: "Враги и их сторонники были поражены смятением, а остальные островитяне разразилась безграничным ликованием по поводу второй блестящей победы, существенно ослабившей власть герцога Роберта Калабрийского"[1059]. Далее, перефразируя Специале, он заявляет: "Сицилийцы, как это у них водилось, вновь вздымали свои гербы и, позабыв о превратностях судьбы, снова преисполнялись гордыни"[1060]. Именно эта возродившаяся гордыня принесла им последнее позорное поражение от рук величайшего флотоводца эпохи.
Битва при Понце
(14 июня 1300 года)
Победы при Фальконари и Гальяно создали у короля Федериго III и его сицилийских подданных чувство непобедимости, которое последующие события лишь усилили. В первые месяцы 1300 года король Карл II Хромой, подстрекаемый Бонифацием VII и материально поддерживаемый королем Франции Филиппом IV, нанял кондотьеров для усиления армии своего сына, Роберта Калабрийского, в восточной Сицилии. Роджер ди Лаурия использовал анжуйский флот для доставки одного из таких кондотьеров, флорентийца Буондельмонте, вместе с 400 тосканскими всадниками в долину Валь-Демоне с целью выследить нескольких теперь уже знаменитых капитанов Федериго III, таких как грозный Бласко д'Алагона. Буондельмонте и его люди сумели добраться до Катании, но мало чего добились, поскольку за стенами этого великого портового города они увидели землю, совершенно враждебную их целям. Бесплодная миссия вскоре была прекращена[1061]. В другом позорном для анжуйцев эпизоде сицилийский герой, Перегрин ди Патти, ранее отличившийся в сражении у моста Бриндизи, неожиданно атаковал с небольшой сицилийской эскадрой дюжину апулийских галер и загнал их в гавань Катании[1062]. Эти инциденты показали, что власть анжуйцев на острове в основном ограничивалась Катанией.
Всё это вселило в Федериго III то, что Микеле Амари назвал "упрямством", то есть стремление вести войну против анжуйцев, даже если это означало бросить вызов великому Роджеру фон Лаурия на море[1063]. Поэтому, он поручил Коррадо Дориа за зиму восстановить сицилийский флот. Генуэзский адмирал блестяще справился с этой задачей. Благодаря арсеналам в Палермо и Мессине Дориа смог снарядить 27 галер, что стало немалым достижение после разгрома при Капо д'Орландо. К ним генуэзские гибеллины (возглавляемые семьёй Дориа) добавили ещё пять. В начале июня 1300 года Дориа погрузил на борт своих 32 кораблей контингент в который входили многие из ведущих сицилийских аристократов, таких как Джованни ди Кьярамонте, Пальмиеро ди Абате, Перегрин ди Патти, Арриго д'Инчиса и Бенинказа д'Эустацио. Затем он двинулся вдоль Тирренского побережья Калабрии и Принчипато к Неаполитанскому заливу, по пути совершая набеги на прибрежные поселения. Возможно, поначалу цель операции заключалась просто в том, чтобы предотвратить дальнейшие нападения анжуйцев на Сицилию, но в конечном итоге она превратилась в попытку обнаружить и уничтожить весь анжуйский флот. Поскольку без флота вторжение на остров было бы невозможно, Дориа и сицилийцы хотели раз и навсегда положить конец этой угрозе. Поэтому их целью стал именно флот Лаурии, состоявший из 40 кораблей, расположившихся в неаполитанской гавани[1064].
Несмотря на численное превосходство флота противника находившегося под командованием прославленного адмирала, сицилийцы были настолько уверены в своей победе, что отправили на быстроходном корабле вызов Лаурии на бой. В сложившихся обстоятельствах их самоуверенность выглядела почти наглостью, но на самом деле они прекрасно помнили, как сицилийские флоты неизменно одерживали над анжуйцами победы, даже когда численно им уступали. В результате они презирали недисциплинированных, плохо обученных и ужасно управляемых итальянцев, часто служивших на кораблях короля Карла II. Казалось, что действия самого Лаурии только подтверждали это мнение, поскольку он проигнорировал вызов[1065]. Здесь уместен проницательный анализ Джона Прайора:
Похоже, нет сомнений в том, что качество анжуйских экипажей теперь было не лучше, чем когда-либо, и хотя Лаурия постарался их обучить, вероятно, он мало им доверял. Только это объясняет его последующую робость[1066].
Более того, Роджеру, вероятно, не хватало каталонских арбалетчиков и альмугаваров, сыгравших решающую роль во всех своих предыдущих сражениях[1067]. Тем не менее, он имел и некоторые преимущества. По-видимому, в составе его флота были и каталонские корабли, укомплектованные опытными моряками, и к тому же Роджер обладал неоспоримым правом единоличного командования. Карл II позаботился о том, чтобы адмирал по своему усмотрению мог поддерживать на кораблях суровую дисциплину. "Наделив его властью не меньшей, чем у викария Роберта [герцога Калабрийского], — пишет Амари, — он [король Карл II] сказал ему [Лаурии], что во время походов с флотом он может [по собственной воле] налагать наказания и штрафы"[1068]. Тем не менее, Роджер не поддался на провокацию с вызовом
