затвердевшей плоти царя, сжав ее с властной, дразнящей силой.
— Ты привык повелевать, царь, — низко произнес Цезарь, глядя на искаженное страстью лицо восточного деспота. — Но сегодня повелеваю я.
Он грубо перевернул Никомеда на живот, вжимая его лицо в шелковые подушки. Царь издал сдавленный звук — протест мгновенно захлебнулся в волне темного, унизительного, но сводящего с ума возбуждения. Цезарь щедро зачерпнул благовонное масло из стоящего рядом сосуда, увлажняя себя. Он не просил разрешения. Гай Юлий Цезарь входил в Вифинское царство так же, как легионы входят во вражескую столицу — безжалостно, властно и навсегда.
Рывок — и Никомед вскрикнул, до боли сжимая в кулаках пурпурный шелк ложа. Цезарь вонзился в него глубоко, до самого основания, насаживая крупное тело владыки на себя с неумолимой, ритмичной жестокостью. Звук шлепков плоти о плоть гулким эхом разносился по пустому залу.
— Да… — хрипел Цезарь сквозь стиснутые зубы, его руки железными тисками сжимали бедра царя, задавая бешеный, неумолимый темп. — Вот так, Никомед. Прими это.
Римлянин двигался с первобытной яростью. Каждое его движение было утверждением абсолютной власти. Он кусал плечи и шею царя, оставляя багровые синяки, его пальцы впивались в плоть, не оставляя Никомеду ни шанса на то, чтобы перехватить инициативу. Владыка огромного царства, гроза соседей, теперь был лишь податливой глиной, извивающейся, стонущей под напором молодого хищника. Боль от вторжения быстро переросла в слепящее, тягучее удовольствие. Никомед невнятно бормотал что-то на своем родном языке, задыхаясь от собственной слабости и невероятной силы того, кто сейчас брал его с такой безжалостной страстью.
Развязка наступила быстро, как обвал в горах. Цезарь ускорил темп, его движения стали резкими, почти звериными. С громким, гортанным рыком он вбил себя в царя в последний раз, содрогаясь от мощного оргазма и изливая свое семя в чрево побежденного монарха.
Секундой позже Никомед, не выдержав этого перенапряжения, кончил прямо на шелк простыней, со стоном уткнувшись лицом в подушку.
Гай Юлий тяжело дышал. Несколько мгновений он лежал на взмокшей спине вифинского царя, восстанавливая дыхание, а затем медленно, с достоинством победителя, покинул его тело.
Он сел на краю ложа, небрежно вытерся концом разорванного царского хитона и потянулся к кубку с вином. Отпив глоток, Цезарь бросил холодный, торжествующий взгляд на распластанного, тяжело дышащего Никомеда. Сегодня в этой комнате не было заключено ни одного политического договора, но Рим только что одержал свою самую блестящую победу в Азии. И Цезарь знал: с этого момента вифинский царь будет принадлежать ему — телом, душой и своей армией.
Глава 7. Дети двух миров.
Три дня спустя, как только бледная полоска рассвета начала вспарывать черное брюхо ночного неба, Спартак покинул гостеприимный, но душный дворец Никомеда. Вифинский царь сдержал слово, возможно, не желая испытывать судьбу и держать под одной крышей римского патриция и его смертельного врага. Фракийцу выдали все необходимое для беспрепятственного путешествия: увесистый кошель с серебряными тетрадрахмами, подорожные грамоты, скрепленные тяжелыми восковыми печатями с царским вензелем, и великолепного гнедого жеребца каппадокийской породы, чьи тонкие ноги и широкая грудь обещали неутомимость в долгой скачке. Но главным пропуском служила сама одежда. Спартак был облачен в форму элитного царского курьера: анатомический бронзовый панцирь поверх синей туники, тяжелый шерстяной плащ-хламиду с вышитым золотом гербом Вифинии и открытый шлем, украшенный черным конским волосом. В таком виде для него открывались любые заставы.
Вырвавшись за городские ворота, Спартак пустил коня в галоп, оставляя позади мраморную роскошь Никомедии. Он гнал на восток, туда, где вставало солнце, навстречу суровым нагорьям внутренней Азии. Пейзаж вокруг стремительно менялся. Мягкие, залитые солнцем холмы, усаженные серебристыми оливами и виноградниками, постепенно уступали место диким, непроходимым сосновым лесам и глубоким скалистым ущельям. Дорога петляла между замшелых валунов, воздух становился холоднее, суше, он уже не пах жасмином и морем, теперь в нем явственно ощущался привкус полыни, хвои и нагретого камня.
На исходе пятого дня пути, когда вифинские земли остались далеко позади, Спартак остановился у бурного, пенистого потока реки Сангарий, служившей естественной границей. Здесь, вдали от чужих глаз, он снял с себя униформу курьера. Сложив бронзовый панцирь, шлем и подорожные грамоты в синий царский плащ, фракиец закатал внутрь тяжелый речной валун, туго перетянул узел ремнями и швырнул этот сверток в самую глубокую заводь. Вода сомкнулась с глухим всплеском, навсегда хороня связь Спартака с интригами вифинского двора. Взамен он облачился в одежду, припасенную в седельных сумках: простую, но добротную шерстяную тунику серого цвета, штаны для верховой езды из плотной ткани и потертый кожаный доспех без гербов и знаков отличия. Широкий дорожный плащ завершал картину. Теперь он выглядел как человек неопределенных, но явно опасных занятий — то ли вольный наемник, то ли купец, привыкший защищать свой товар сталью, держащий путь в соседние земли.
Спустя несколько часов езды по открытому, продуваемому всеми ветрам плато, фракиец наткнулся на дозор. Это был небольшой конный патруль галатов. Когда-то, почти двести лет назад, предки этих людей — дикие и свирепые кельтские племена — перешли Геллеспонт, неся с собой ужас, огонь и разрушение. Они грабили богатые эллинские города, наводя панику на царей, пока не осели здесь, в самом сердце Малой Азии. За века галаты переняли у побежденных греков язык и часть культуры, но не утратили своей варварской воинственности. Для всей Азии они оставались лучшими и самыми пугающими наемниками.
Пятеро всадников мгновенно взяли Спартака в кольцо. Это были рослые, широкоплечие воины. Некоторые из них сохранили светлые или рыжие волосы своих кельтских прадедов, заплетенные в тугие косы; длинные усы свисали на грудь. Они были облачены в кольчуги — изобретение их собственного народа, — а на шеях тускло поблескивали массивные золотые и бронзовые торквесы. В руках они сжимали длинные рубящие мечи и тяжелые копья, направленные в грудь чужака.
Спартак не потянулся к оружию. Он спокойно натянул поводья, заставляя коня замереть, и медленно поднял правую руку, демонстрируя перстень из черненого серебра с изображением сокола.
— Я пришел с миром, сыны Тараниса, — произнес Спартак на грубом, но понятном местном наречии, в котором кельтские слова мешались с греческими. — Я приехал навестить старого друга. Вашего царя.
Командир патруля, мужчина с лицом, исполосованным старыми шрамами, подогнал коня ближе. Он прищурился, разглядывая герб фракийского царского дома на перстне, затем перевел тяжелый взгляд на лицо Спартака. Что-то в спокойной, смертоносной ауре этого одинокого путника заставило галата опустить копье. Он коротко
