так, словно сам только что вернулся с того света. Лицо осунулось, под глазами залегли темные круги, на щеке красовался свежий порез. Его обычно идеально уложенные волосы спутались и слиплись от пота. Рубаха висела лохмотьями, обнажая многочисленные ссадины и синяки на мускулистом торсе.
Но больше всего поражали его глаза. В них не осталось того холодного расчета, той надменности, которые я помнил. Они были наполнены бесконечной усталостью человека, увидевшего слишком много смертей за слишком короткое время. И еще — решимостью. Железной, несгибаемой решимость продолжать начатое дело несмотря ни на что.
— Здравствуй! — я поднялся на ноги и протянул руку для приветствия.
Мой жест был искренним. Что бы ни было между нами в прошлом, этот человек спас мне жизнь. Организовал все так, чтобы я получил шестую руну и выжил. Направлял мою руку, когда я был слишком слаб, чтобы держать меч. Без него я был бы мертв, а мое тело сейчас догорало бы в погребальном костре.
— Привет! — ответил он и крепко пожал мою ладонь.
Рукопожатие было долгим, почти болезненным. Его пальцы сжали мою ладонь с силой человека, цепляющегося за последние остатки нормальности в мире, сошедшем с ума.
— Спасибо за спасение! — искренне поблагодарил его я, глядя прямо в усталые серые глаза.
— Простым спасибо ты точно не отделаешься! — Ярослав ухмыльнулся, и на мгновение в его глазах мелькнул прежний холодный расчет.
Он отпустил мою руку и сделал шаг назад, окидывая меня оценивающим взглядом с ног до головы, словно торговец, прикидывающий стоимость товара.
— Долг Крови меня вполне устроит, — продолжил он, и его голос стал жестче. — Вполне разумная плата за жизнь и шестую руну на запястье! Не находишь?
Наши взгляды снова встретились, и какое-то время мы молча смотрели друг другу в глаза. В этом безмолвном поединке было больше смысла, чем в сотне слов. Он проверял меня — готов ли я признать долг, понимаю ли цену спасения. А я оценивал его — искренен ли он, или за благородным жестом скрывается угроза.
— Это единственное требование? — ровным голосом спросил я, стараясь не выдать внутреннего напряжения.
— Почему же требование? — на устах Ярослава появилась саркастическая улыбка, превратившая его красивое лицо в циничную маску. — После того, что я сделал, любой благородный арий сам предложил бы Клятву на крови. Вопрос чести, понимаешь ли. Или тебя этому не учили?
Он был прав. Долг чести требовал предложить клятву. К тому же, совсем недавно я сам проделал подобный фокус с командиром команды Лады, Торопецким. Спас его от Твари, а потом намекнул на долг. Карма, похоже, сработала быстрее, чем я ожидал.
— Я собирался это сделать! — не моргнув глазом, соврал я, но он почувствовал мою ложь.
— Я тоже мог бы соврать, — сказал он с усмешкой, прислоняясь к грубо отесанной березовой жерди. — Сказать, что без ума от твоих прекрасных глаз, что не могу жить без твоей улыбки, что каждую ночь вижу тебя во сне…
Он сделал театральную паузу, наслаждаясь моим недоумением, а затем неожиданно расхохотался. Смех был горьким, почти истерическим — смех человека, балансирующего на грани нервного срыва.
— Или могу придумать красивую историю о благородстве и чести, о том, что спасение жизни — священный долг каждого ария. Но ты все равно мне не поверишь! Ты слишком умен для таких сказок. Так что скажу как есть, без прикрас — нам нужен хранитель Рунного камня! Без тебя Крепость беззащитна, а без Крепости мы все трупы. Простая арифметика выживания. Один хранитель стоит сотни обычных бойцов. Ты — наш ключ к выживанию на втором этапе. А смертельно раненых было столько, что хватило и на меня!
Он с кривой усмешкой поднял левую руку и продемонстрировал запястье, на котором мерцало шесть рун. Шестая была такой же свежей, как моя — кожа вокруг нее все еще была воспаленной, словно от ожога.
— Не думай, что мне доставляло удовольствие убивать парней и девчонок, — добавил он, и в его голосе прозвучала неожиданная горечь. — Их смерти принесли хотя бы какую-то пользу живым. Лучше так, чем сдохнуть в агонии без всякого смысла, не находишь?
В его словах была своя логика, которую я разделял. Убитые нами кадеты все равно были обречены — слишком тяжелые ранения, слишком мало целителей. Используя их смерти для получения рун, мы хотя бы придали им смысл. Или так мы говорили себе, чтобы спать по ночам.
— Что с Ладой? — спросил я, не в силах больше сдерживать беспокойство.
При мысли о ней сердце сжалось. Последнее, что я помнил — ее заплаканное лицо надо мной, серебряное сияние целительской руны, ее отчаянные мольбы не умирать. Она пробудила целительскую руну — невероятно редкую для ариев, почти невозможную. И использовала ее, чтобы спасти меня.
— Все в порядке, — сказал Тульский и тяжело вздохнул.
На мгновение его лицо смягчилось, и я увидел в нем не командира, не расчетливого политика, а просто парня, потерявшего любимую. Он понимал мои чувства как никто другой.
— Помогает раненым, — продолжил он, отводя взгляд. — Ее целительская руна — настоящее чудо. Единственная на всю Крепость. Она уже спасла десятки жизней. Не всем повезло полностью исцелиться, обретя очередную Руну, как нам с тобой…
Он замолчал, и в наступившей тишине я услышал стоны раненых снаружи. Десятки голосов сливались в единый хор страдания.
— Это дается ей тяжело. Целительство выжигает силы быстрее любых сражений. Вчера она потеряла сознание прямо во время лечения — пыталась срастить позвоночник парню, которому Тварь перебила спину. Упала как подкошенная. Еле откачали. Сейчас снова на ногах — такая же упрямая, как ты.
— О чем ты хотел со мной поговорить помимо клятвы? — спросил я, меняя тему.
— О твоем друге и дружбе как таковой, — Тульский посмотрел на меня, и в его взгляде я прочитал предупреждение. — О выборе, который тебе предстоит сделать. О цене верности и цене предательства. О том, что на войне не бывает друзей — только временные союзники. Предлагаю пройтись по площади, обсудить все на свежем воздухе⁈
Я с самого начала догадывался, что рано или поздно речь пойдет о Ростовском и Тверском. Тульский не принес головы моих друзей на блюде и хочет о них говорить, значит, парни живы. У меня отлегло от сердца — кровная связь молчала с момента моего ранения,
