вслед за ним и я.
Глава 3
Выживший
Сознание возвращалось медленно, словно нехотя, цепляясь за остатки благословенного забытья. Сначала вернулись ощущения — холод камней под спиной, проникающий сквозь тонкую ткань подстилки, затхлый запах плесени и крови, въевшийся в каждую щель древней кладки. Потом — звуки. Приглушенные голоса снаружи, звон металла о металл, чьи-то стоны и всхлипы.
Я открыл глаза. Над головой хлопал почерневший, будто обугленный брезент, натянутый на деревянные жерди. Сквозь многочисленные прорехи и дыры пробивались косые лучи солнца, рисуя на каменной стене причудливые узоры. Под брезентом царил полумрак, пропитанный запахами йода, гниющих бинтов и той особой смеси пота и отчаяния, которая неизменно сопровождает любой лазарет.
Память услужливо подбросила обрывки воспоминаний — Прорыв, светящиеся неоном Твари, богомол с лапами-косами, Лада, склонившаяся надо мной с заплаканным лицом, серебряное сияние ее целительской руны, удары моего меча…
Снаружи доносился шум голосов — десятки людей говорили одновременно, создавая неразборчивый гул. Иногда сквозь него прорывались отдельные выкрики, команды, чей-то истерический смех, быстро переходящий в рыдания. Звуки жизни, продолжающейся несмотря ни на что.
Я рывком сел, и мир на мгновение покачнулся. Головокружение накатило волной, заставив схватиться за шершавый камень пола. Несколько глубоких вдохов — и туман перед глазами рассеялся. Я огляделся.
Это была не палатка в привычном смысле слова, а импровизированный конусовидный шатер — брезент был наброшен на тонкие, свежесрубленные стволы берез. От влажной древесины шел терпкий, дурманящий аромат, смешиваясь с запахом смолы и свежих опилок. Кто-то явно торопился соорудить укрытие, используя первые попавшиеся под руку материалы.
Пол устилали грубые соломенные маты, пропитанные бурыми пятнами — следами крови предыдущих обитателей этого импровизированного лазарета. В углу валялись обрывки окровавленных бинтов, пустые склянки из-под лекарств и чья-то порванная рубаха, используемая вместо тряпки.
— Слава Единому, ты очнулся! — произнесла сидящая рядом со мной незнакомая девушка.
Я не заметил ее сразу — она сидела в тени, сливаясь с полумраком, неподвижная как статуя. Когда она заговорила, я невольно дернулся, инстинктивно потянувшись к отсутствующему мечу. Рефлексы, выработанные месяцами Игр, срабатывали быстрее разума.
— Сколько я здесь провалялся? — спросил я, и мой голос прозвучал хрипло, словно горло выстлали наждачной бумагой.
Девушка протянула мне кожаную флягу с водой. Я жадно припал к горлышку — вода была теплой, с привкусом кожи и металла, но она показалась мне нектаром богов. Первый глоток обжег израненное горло, второй принес облегчение. Я выпил половину фляги залпом, прежде чем девушка забрала ее у меня.
— Больше суток, — недовольно ответила девчонка, скрестив руки на груди. Ее голос звучал устало, с нотками раздражения. — И все это время я стерегла твою апостольную задницу! Вместо того чтобы отдыхать или ухаживать за ранеными! Знаешь, сколько кадетов нуждается в помощи? А я тут сижу, караулю спящего красавца!
В ее словах сквозила горечь — она явно считала, что ее время можно было потратить с большей пользой. И я не мог ее винить. После Прорыва наверняка было множество дел поважнее, чем охрана одного кадета, пусть и шестирунника.
— Прости, — сказал я, поднимаясь на ноги. Мышцы протестующе заныли, но держали. — Я не просил…
— Приказ есть приказ, — перебила она, махнув рукой. — Тульский велел охранять тебя и доложить, как только очнешься. И не сметь отлучаться ни на минуту. Знаешь, что он делает с теми, кто не выполняет его приказы?
Она провела ребром ладони по горлу.
— Впрочем, врет он, — добавила девчонка с кривой усмешкой. — Никого он не казнил. Пока. Но все верят, что способен. После того, как он организовал добивание раненых ради рун… Все видели, как он направлял твою руку с мечом. Десять ударов. Десять смертей. Хладнокровно, методично. Многие теперь считают его чудовищем. Но чудовище, которое обеспечивает порядок и раздает пайки — лучше, чем хаос безвластия.
Слово «чудовище» она произнесла с легкой иронией, словно не до конца признавала власть Тульского. Впрочем, после хаоса Прорыва любая власть казалась условной — выживание важнее иерархии.
— Пойду — доложу нашему великому лидеру, что ты воскрес! — сказала Василиса, поднимаясь. — Может, хоть теперь меня отпустят заняться чем-то полезным! Например, помочь Ладе с ранеными. Она одна там с ума сходит — целительская руна выжигает силы быстрее любой тренировки.
При упоминании Лады мое сердце пропустило удар. Она жива. Она здесь. Она спасает людей своей новообретенной силой.
— Кстати, меня Василиной зовут!
— А я Олег…
— Можешь не представляться — теперь твое имя знает каждый кадет!
Она откинула брезентовый полог, и на мгновение в палатку ворвался яркий дневной свет, ударив по глазам тысячей раскаленных игл. Я зажмурился, а когда открыл глаза, девушка уже исчезла.
Я остался один. Медленно, стараясь не делать резких движений, начал осматривать себя. Ожидал увидеть следы ранений — переломы, порезы, хотя бы синяки. Но тело было в идеальном состоянии. Правая рука, которую богомол сломал в нескольких местах, сгибалась без малейшего дискомфорта. Я сжал кулак, разжал — никакой боли, никакой слабости. Кости срослись идеально, не оставив даже намека на перелом.
Осторожно ощупал спину, где коса пробила легкое. Под пальцами ощущалась гладкая кожа, чуть более нежная, чем остальная. Новая кожа, выросшая взамен разорванной. Даже шрама не осталось. Я сделал глубокий вдох — легкие работали идеально, никакого хрипа или боли. Цена этому чуду — жизни десятка смертельно раненых кадетов.
На левом запястье пульсировали шесть рун. Первые пять я знал как свои пять пальцев — Феху, Уруз, Турисаз, Ансуз, Райдо. Они стали частью меня, их сила текла по венам вместе с кровью. Но шестая — Кеназ — все еще ощущалась чужеродной, словно под кожу вживили золотую проволоку. Кожа вокруг нее была чуть припухшей и горячей на ощупь. Руна огня, полученная за жизни, погашенные как свечи.
Когда-то, в начале Игр, эта мысль свела бы меня с ума. Я бы корчился от вины, проклинал себя, не спал, а сейчас… Сейчас я принял это как данность. Еще десять смертей в бесконечном списке. Еще десять призраков, которые будут являться мне в кошмарах. Но я уже свыкся с суровой реальностью Игр — здесь смерть была валютой, которой платили за жизнь, силу и власть. И я тоже платил. Платил не задумываясь.
Брезентовый полог снова распахнулся, впуская поток света и свежего воздуха. На пороге застыл силуэт, и мне потребовалось мгновение, чтобы узнать вошедшего.
Ярослав Тульский выглядел
