в центре которого светились следы наших золотых клинков. Три удара в левую лапу пробили хитин, но недостаточно глубоко — разница в рангах была огромной.
Богомол взмахнул обеими лапами словно ножницами. Я пригнулся и ушел от них в кувырке, больно ударившись головой о камень. Кровь из прокушенного языка мгновенно заполнила рот. Свят врезался в дерево слева от меня, а Юрий упал на колени, держась за живот — коса задела, оставив на коже длинную царапину.
Богомол навис над Ростовским как палач над жертвой, занося косу для добивающего удара. Когда лезвие начало опускаться, Лада материализовалась у Твари за спиной и вонзила клинок между пластин панциря.
Тварь вздрогнула, завизжала, дернулась всем телом и развернулась. Лада не удержалась — силы были слишком неравны. Она упала на землю, перекатилась, и оказалась прямо под ногами разъяренного монстра.
Богомол вновь занес косу для удара, и время замедлилось до консистенции патоки. Я видел, как лезвие начинает движение вниз, набирая скорость. Как Лада пытается откатиться, но скользит по крови, пропитавшей землю. Как ее глаза расширяются, в них отражается приближающаяся смерть.
Турисаз сработала за мгновение до удара. Пространство схлопнулось, и я материализовался между Ладой и падающей косой. Времени на установку полноценного блока не было. Я подставил меч и правую руку одновременно, принимая удар на себя.
Коса обрушилась на клинок, и моя рука дрогнула. Затем острая кромка скользнула вниз, и уперлась в гарду. Раздался хруст — кости правой руки сломались в нескольких местах одновременно. Острая, ослепительная боль поднялась по нервам в мозг и взорвалась белой вспышкой, и меч выпал из разжавшихся пальцев.
Я даже не успел закричать. Инстинктивно увернулся от удара второй лапы, нацеленного в шею, и снова пришла боль. Лезвие вошло под левую лопатку с мокрым чавкающим звуком. Сквозь ребра, разрезая мышцы как масло, прокалывая легкое. Воздух вырвался из груди со свистом, словно из сдувающегося мяча. Следом хлынула кровь — в горло, в трахею, заливая дыхательные пути.
Колени подогнулись, и я рухнул на четвереньки. Попытался вдохнуть — вместо воздуха в легкие хлынула кровь. Кашель сотряс тело, выплескивая алые брызги на землю. Мир покачнулся и начал расплываться.
Через затухающую связь я чувствовал ярость друзей. Они бросились на богомола с удвоенной яростью, их мечи были размытыми золотыми полосами. Но я уже не видел боя — только землю перед собой, забрызганную собственной кровью. Дыхание превратилось во влажный хрип. С каждым выдохом на губах надувались кровавые пузыри.
Лада закричала не своим голосом и рухнула на колени рядом со мной. Ее лицо возникло в сужающемся туннеле зрения — бледное, перекошенное ужасом. Она кричала что-то, но слова доходили до моего сознания словно сквозь вату. Ее горячи ладони обхватили мое лицо, пытаясь удержать взгляд.
— Не смей умирать! — ее крик наконец пробился сквозь сгущающийся туман. — Ты обещал! Обещал, что не оставишь меня!
Я попытался улыбнуться, попытался сказать, что люблю ее, что ни о чем не жалею. Но вместо слов изо рта хлынула кровь. Боль начала отступать, сменяясь странным холодным онемением. Я понял, что умираю.
Лада отчаянно взвыла, запрокинув голову. Ее правая рука легла мне на грудь, левая взметнулась к искаженному Прорывом небу. Золотые руны на ее запястье начали истончаться, а затем погасли. На их месте вспыхнула руна, которой там не должно было быть. Не золотая, как у всех кадетов, а серебряная, холодная и чистая как лунный свет. Целительская Руна.
Серебряное сияние хлынуло в мое тело. Не тепло, а леденящий холод, выжигающий боль. Он ворвался в рану на спине, останавливая кровотечение, сплетая рассеченные сосуды, латая пробитое легкое. Разорванные альвеолы начали срастаться, кровь перестала заливать дыхательные пути. Я сделал судорожный вдох и закашлялся, выплевывая сгустки крови.
— Держись! — Лада плакала, не переставая вливать в меня целительскую силу. Ее слезы капали мне на лицо, смешиваясь с кровью. — Слышишь меня? Не смей умирать!
На периферии зрения появились новые фигуры — десятки кадетов во главе с Ярославом Тульским ворвались на поляну. Они обрушились на сражающихся Тварей как лавина, сметая все на своем пути. Золотые клинки мелькали повсюду, мне казалось, что на запястьях руны пылали ярче звезд.
Твари отступали под натиском подкрепления. Но я не фиксировал подробности — сознание балансировало на грани, то проваливаясь в темноту, то выныривая обратно. Серебряный холод целительства боролся с тянущей в небытие черной слабостью.
Я увидел перед собой Тульского. На его лице не было ни жалости, ни злорадства — только досада и решимость. Он опустился на колени и осмотрел мои раны словно мясник, оценивающий тушу.
— Одной целительской руны недостаточно, — сказал он Ладе, вытирая окровавленные ладони о штаны. — Ты его не спасешь!
— Ты хочешь его убить? — с испугом спросила Лада.
Тульский ухмыльнулся и огляделся по сторонам.
— Несите сюда раненых! — рявкнул он десятникам. — Всех, кто при смерти! Быстро!
Тульский грубо схватил мою здоровую левую руку и вложил в нее рукоять меча. Затем обхватил мою ладонь своей, направляя лезвие к горлу умирающего парня.
— Что ты делаешь⁈ — Лада дернулась, но не убрала рук с моей груди.
— Спасаю ему жизнь, — отрезал Тульский. — Единственным возможным способом. Он нужен команде!
Первым принесли бледного как полотно парня с выпотрошенным животом. Он лежал с закатившимися глазами, но еще дышал — издавал редкие хрипы.
— Прости, — прошептал Тульский умирающему парню, и моя рука с зажатым в ней мечом опустилась.
Я почувствовал, как он дернулся и затих — смерть пришла мгновенно, избавив от мучений.
— Следующего! — приказал Тульский.
Мой меч поднимался и опускался еще девять или десять раз — в какой-то момент я сбился со счета. Кровь умирающих смешивалась с моей собственной и заливала землю подо мной. Лада плакала навзрыд, не переставая лечить, ее слезы капали мне на лицо. Она понимала чудовищность происходящего, но также понимала — другого выбора нет. Либо умрут они, либо я.
Последний удар меча вызвал новую волну боли — чудовищно и сладостной одновременно. Шестая руна — Кеназ не просто светилась — она вплавлялась в кожу на запястье жидким золотом.
Обжигающий огонь растекся по ребрам и костям, просочился в мышцы, потек жидким электричеством по нервам. Я кричал так громко, что сорвал голос и перешел на хрип. Золотое сияние окутало мою грудь и распространилось по телу, запуская процесс регенерации.
А затем пришла сладкая истома, мир утонул во тьме, а
