ты удивительно хорошо умеешь писать Аня! Твое письмо я каждые три или четыре строчки цаловал читая. Рад за Федю и за Лешу особенно, но об Лиле ты мало упомянула. Вообще жду от тебя больше подробностей в следующем письме, которое получу стало быть послезавтра в Четверг. Должно быть я имел очень отчаянный вид вчера на почте, потому что, представь себе, почтмейстер прислал мне твое письмо сам, на квартиру, узнав где я живу по Курлисту адрессов, в 10 ч. утра, только что пришла почта и когда почтамт был еще заперт для всей остальной публики. Какова любезность! Главное сделал это сам, потому что уж конечно я не в праве был его просить об этом. Сделает это какой нибудь наш гав…й чиновник!
Теперь разскажу тебе о себе. Вообще приключений никаких и скука нестерпимая. Два дня стояли до того жарких, что надо было по нескольку раз менять рубашку. А между тем вчера, в жарчайший день вдруг, два раза, утром и вечером, все померкло, начинался вихрь, налетали тучи (совершенно как-бы неожиданно) и лил дождь, правда не подолгу. Здесь ужасно легко простудиться и я уже простуживался. Третьего дня со мной было некоторое действие вод (чего не было в прошлые годы): вдруг в роде обморока (eblouissement), но не более как на секунду, я тогда шел по аллее и ухватился за дерево. Затем настало сердцебиение продолжавшееся до ночи и чрезвычайный прилив крови к темени. Но я нисколько не растревожился: все это написано в книге об Эмских водах, только разница в том, что надо мной действие вод оказалось слишком поспешно, т.е. в первые трое суток. Орт сказал мне вчера, что это и прекрасно и увеличил прием Кренхена до трех стаканов поутру. Я встаю в б часов утра, в 7 пью воды, и это берет 1½ часа. Тут играет музыка и снует кругом и везде шеститысячная толпа. За тем в половину девятого пью кофей с сухарями, — сквернейший кофей, но с ужасным апетитом. Впрочем такой кофей пью не я один, а вся Германия. Во всей Германии не знают лучше. За тем в час обедаю два грубые блюда супу и говядины с картофелем и компот (2 марки) — но апетит от вод усиливается и я ем как будто обед Дюссо. Вечером в 5-м часу пью опять воду и слушаю музыку, затем иду гулять, а в 8 часов, пью чай, съедаю маленький кусочек говядины и в 10 ложусь спать. Беда только в том, что все не могу выспаться, вчера например, да третьего дня, ктому же будят соседи, особенно слишком рано по утру. — Я моих греческих чечеток соседок не вынес (возможности не было) и М-mе Бах пустила меня наверх и теперь я занимаю две комнаты несколько пониже и хуже меблированных, но дешевле. Не знаю только будет-ли мне в этом Ville d'Alger хорошо, хотя М-me Бах очень внимательна. Она овдовела и оказалось что она француженка, но из Алжира, а я и не знал этого, по крайней мере теперь говорю по французски. Ей тридцать три года и к ней ходит жених — степеннейший сорокалетний Эмзец, тоже Гутбезитцер и которого она не принимает в комнатах, а сидит с ним лишь на скамейке у ворот, но зато все сутки. Когда я выхожу, то она вся краснеет как виноватая. Я ей сказал что самое лучшее ей поскорей выйти замуж, хотя у ней трое детей и на лицо она уже старенька. — Затем купил галстучки, записался на библиотеку, разложился с вещами, отдал мыть белье, пожертвовал на blödige Kinder и т.д. и т.д. Знакомых никого, русских пропасть, в Курзале есть четыре русские газеты, «Нового Времени» нет. Двое русских попались на променаде на встречу и один сказал другому (я слышал это) «знаешь ведь это Достоевский». А меж тем знакомых нет.
Многие мысли меня мучат, мучат буквально и ужасно. Главное то, что надо писать Дневник, а у меня и мыслей нет и когда начну — не знаю, а Орт, когда я его спросил о литературных занятиях, положительно запретил их. Разумеется я его не послушаюсь, но вот уже 5 дней прошло, а я еще ничего не сделал. Про детей, об которых думаю с какою то болью в сердце, я не беспокоюсь, потому что ты с ними, а на тебя-ли не понадеяться. Но беда в том, чтоб не захворала ты, вот об чем мучаюсь. Ты очень надорвалась в последнее время. Тогда кто за вами всеми присмотрит? Анечка, голубчик, я только и делаю что об тебе думаю; думаю во всевозможных картинах и представлениях. Ты знаешь, что я каждый раз после длинной разлуки в тебя влюбляюсь и приезжаю в тебя влюбленный. Но ангел мой, этот раз несколько иначе: Вероятно ты заметила что я и уехал из Петербурга, этот раз, уже в тебя влюбленный. После нашей крупной ссоры я мог брюзжать и укладываясь в дорогу быть нетерпеливым (это уже мой характер), но в тоже время я начал в тебя влюбляться и тогда же дал себе в этом отчет, даже подивился. Во время нашего девятилетнего супружества я был влюблен в тебя раза четыре или пять, по нескольку времени каждый раз. (Раз и теперь с наслаждением вспоминаю, как, года 4 назад я влюбился в тебя когда мы как-то крупно поссорились и друг с другом несколько дней не говорили; мы куда-то поехали в гости и я сел в угол и смотрел оттуда на тебя и с замиранием сердца любовался как ты весело с другими говорила). Представь себе, мне здесь пришло в голову, что я влюбился в тебя в Петербурге в последние дни отчасти и потому что мы вместе спали. Мы давно уже с тобой не спим вместе, много лет (начиная с детей) и это вдруг на меня могло подействовать. Не говори, Аня, что эта мысль слишком материальна; тут не одна материальность. Мысль что это существо мое, всецело, не хочет от меня обособляться и даже спит со мной водной постели, — эта мысль ужасно действует. Правда я был эгоист; ты спала на стульях и тебе было неловко, но все таки, каждый раз как я, к утру, ложился сам, мне становилось так приятно что ты подле, что уж конечно это ощущение было для меня совсем новое, хоть прежде мы и спали но я это давно
