пошло бы на лад, еслиб мы приехали сюда с тобой вместе, т.е. еслиб только это было возможно. Без тебя я не могу оставаться по долгу, это положительно. А между тем, уезжая, я хоть и знал как мне тяжело будет, но все же, в основе, радовался что отъездом облегчу тебя, потому что слишком заморил тебя при себе и скукой и работой, так что ты отдохнула бы от меня и освежилась душой. И вот в своем post-scriptum'e ты вдруг поражаешь меня. Да и написаны то эти 4 строки таким быстрым почерком и такими разбежавшимися литерами, точно у тебя рука дрожала от волнения. Значит ты встретила его в самый последний час, в субботу утром. Да еще прибавляешь «подробности после» — это значит мне дожидаться до Воскресенья! А между тем Анька, я просто боюсь. Друг мой милый и единственный: хоть я знаю, что муж, не скрывающий в этаком случае своего страху сам ставит себя в смешной вид в глазах жены, но я имею глупость Аня не скрывать: я боюсь, действительно боюсь, и если ты, смеясь своим милым смехом (который я так люблю) приписала: «ревнуй», то достигла цели. Да, я ревную, Аня! у меня характер Федин и я не могу скрыть перед тобой моего первого ощущения. Голубчик, я тебе сказал: «веселись», (зачеркнута целая строчка) что люблю тебя даже до невозможности. Твой богатый, милый, роскошный характер (сердце и ум), при твоей широкости, небывалой у других женщин, завял и соскучился подле меня, в тоске и в работе и я мог (зачеркнута целая строчка) веря в широкость, в совесть и главное в ум Аньки. (Зачеркнуто далее 10 строк),
Веселая и очаровательная… (зачеркнуто 11 строк).
Милая, прелестная ты моя, я пишу это все и… (зачеркнуто 16 строк). Анька, идол мой, милая, честная моя (зачеркнуто слово) не забудь меня. А что идол мой, бог мой — так это так. Обожаю каждый атом твоего тела и твоей души, и цалую всю тебя, всю, потому что это (дальше написано на поле 1-й страницы) мое, мое! До свиданья — а когда оно будет! Напиши все подробности (зачеркнуто несколько слов). В каком платье ты была? Становлюсь перед тобой на колени и цалую каждую из твоих ножек бесконечно! Воображаю это поминутно и наслаждаюсь. Анька, бог мой, [не обидь].
На поле первой страницы приписано:
Детей благословляю, цалую, говори с ними обо мне Аня! Еще раз цалую тебя да каждую минуту тебя цалую и даже письмо твое, это самое, 2-е, цаловал, цаловал раз 50.
Твой весь Ф. Достоевский.
Эмс 18/30 Июля. Воскресение/76.
Милый друг мой Аня, получил вчера твое письмецо (от Понедельн. 12 Июля). В том, что ты пишешь об няньках, вижу большие затруднения и предчувствую, что может быть и совсем не придется, коли все так, добыть хорошую няньку, а это и для тебя и для детей очень будет вредно. Как это право не сносно, вот тебе Старая-то Русса, а что всему вредят Прасковья и Аграфена, то в этом сомнения нет. И какая-же мерзкая эта нянька если била Федю. Помнишь, 4 года назад, когда мы вдруг уехали в Петербург из Руссы с Любочкой, то оставили Федю на Прохоровну; ну вдруг теперь-бы случилось уехать и пришлось бы оставить детей лишь на няньку как тогда, и она-бы принялась бить их — что бы они вынесли одни, без папы и без мамы? Как тосковали бы в грусти их маленькие обиженные души. — Кстати, ради бога береги их от коклюша, про который ты пишешь. Но все таки дал-бы бог тебе няньку, а то в самом деле тебе отдохнуть и успокоиться нельзя будет. Это меня очень беспокоит. Обрадовало меня однакоже то, (что ты пишешь,) что сама со Вторника начнешь (т.е. теперь в эту минуту давно начала уже) купаться. Значит регулы были не 10 дней, а всего только три-четыре дня. Это прекрасно; я верю водам и что они тебя непременно поправят, а я об этом только и мечтаю. Напиши мне и о няньках и о твоем купаньи в подробности. — То что пишешь об Леше и что он умнеет, меня очень позабавило. Поцалуй и Лилю от меня за то что хочет «потрудиться для бога», а Федю поцалуй и скажи что здесь все большие и дети катаются на ослах и что очень много собачек возят тележки и что я непременно когда нибудь повезу (зачеркнуто одно слово) его с Лилей за границу посмотреть и покататься. Мне здесь по прежнему ужасно скучно, хотя нервы поправились, сплю я хорошо и вошел мало по малу в силу. Орт утверждает, что все это — самое обыкновенное действие вод, над всеми наблюдаемое и утверждает что лечение мое идет правильно и успешно и что у меня расширилась и очистилась грудь, так что воздуху я вдыхаю за раз больше и легче. Это и действительно так. Я в третьем этаже, 4 лестницы, а я всхожу по ним без малейшей одышки. У Орта я бываю каждые 6 дней и даю ему каждый раз 10 марок, т.е. 3 талера 10 грошей (малый золотой) чтоб был внимательнее. Думаю описать Эмс в «Дневнике», но Дневник еще только составляю, а все еще не начинал и он ужасно меня беспокоит. Когда гуляю все останавливаюсь у детей и любуюсь ими, или заговариваю. Останавливаюсь и у маленьких годовых ребят — все воображаю в каждом Лешу, который наверно меня не узнает. Какой то Мельницкий, из Москвы, еще молодой человек подошел раз ко мне и объявил что мы познакомились в Эмсе еще третьего года; [когда] я обошелся вежливо, но его не помню и он теперь не подходит. Здесь много чрезвычайно даже хорошеньких женщин и прекрасно одетых, но я на них не смотрю. Читаю газеты и изредка Zolá, табак у меня кончился и я сел на сквернейшие папиросы. Деньги так и идут, хотя я сильно экономизирую. Много думаю (с тоской и мукой) об окончании года, о Дневнике и обязательстве Некрасову. Ужасно, ужасно! А главное, я совсем один, совсем один.
