Ты, «чтоб я не очень беспокоился» (твои слова) разъясняешь мне встречу «с ним» — встречей в Петербурге твоего прежнего жениха В. Милый друг Аня (хотя друг коварный) я думаю, что ты меня капельку обманываешь, с самым впрочем добрым намерением с твоей стороны, именно «чтоб меня успокоить». Ты, будучи в приятном и веселом волнении, кончила запрошлое письмо известным post-scriptum'ом. Этот post-scriptum совсем не гармонирует с письмом: видно, что он вдруг приписался, от волнения, почти нечаянно, а кончая письмо ты и не знала что напишешь его еслиб в промежутке не последовало встречи с ним (зачеркнуто несколько слов). Да и почерк другой, литеры поставлены как попало, рука дрожала — это все видно, ну могло-ль бы это быть еслиб встреча эта относилась к В-ну еще 4 дня назад? Отчего же ты в первом своем письме не записала об этой встрече, а только во 2-м? И наконец, ты сама знаешь, я никогда, никогда не ревновал тебя к В-ну, да и знаешь что не буду ревновать, а ты пишешь: «отгадай кого и (ревну) ревнуй». Просто за просто я объясняю так: встретила его, (зачеркнуто одно слово) хорошо танцующего и похожего на меня, была увлечена, сердечко вспрыгнуло и вот, чтоб подразнить папу (что впрочем очень было мило, потому что невинно и весело) — написала post-scriptum): «угадай кого и ревнуй». Затем отослав одумалась, раскаялась, пожалела папу: «начнет дескать ревновать», дай напишу про В-на. (Зачеркнуто 3 строчки.) Чтоже до В-на, то конечно и того повстречала в Понедельник в Гостином Дворе и я этому совершенно верю. Вот он и пригодился теперь как отвод. Весь этот вывод, Аня, я сделал невольно, на тебя не сержусь, ножки твои цалую, а все таки мне тяжело, что ты отнимаешь от меня доверие, потому что это дурной для меня знак. — Ты уж не вздумай рассердиться на меня; я надеюсь на твой ум, ты не рассердишься. Но, голубчик мой бесценный, очень тяжело здесь мечтать и соображать, подводить выводы, шансы и проч. Ну довольно, цалую тебя беспредельно, а любовь моя прибавляется с каждым днем. Не вздумай что это ревность прибавляет любви и что помучить человека ревностью в таком случае иногда очень полезно.
Чтоже до Г-на В., то я, ангел мой, с большим, с большим удовольствием, прочел что ты обошлась с ним ласково и приветливо и что вы «расстались друзьями». Об этом Г. В. я здесь довольно много думал и сообщу о нем тебе мои мысли при свидании. Что же до мнения Марьи Михайловны, то она хоть и премилая женщина, но и довольно ограниченная и никогда не поймет иных вещей. По моему твои слова: «А право я была тронута таким восторженным приемом» — самые естественные и благородные. Нельзя не интересоваться таким искренним и совершенно бескорыстным чувством как его чувство к тебе. Сколько, я о нем получил через тебя, понятия — это не такой человек, который бы решился загрязнить свое чистое чувство к тебе исканием интриги: тогда разрушился бы его идеал, воплощенный в тебе, и он бы разочаровался и стал несчастным. Равно и ты. Ты до того развита и великодушна, что сама понять можешь, что перейдя через меру — только горестно удивишь его и не только не станешь ему милее, но даже выйдет совсем напротив. К нему-то уж я никогда ревновать не буду, да ведь ты и сама это знала. Вот почему и слова твои в Post-Script. «Отгадай кого и ревнуй» и восклицание: «Его!» я совсем не могу отнести к нему: совсем неправдоподобно. Напротив, если я ревновал (а я тебя всего и ревновал-то однажды) то это именно, к тому, (зачеркнуто две с половиной строчки) не сердись, не сердись ангел мой, Анька, женка ты моя бесценная, согласись что если и есть во мне маленькая ревность, то ведь это чувство «невольное»…
Цалуй детей покрепче, меня не забывай. Дай вам всем господь покой и порядок, чтобы хоть недели-то три отдохнуть. Пиши Анька. Всякое известие о тебе и о вас всех — обновляет меня здесь и оживляет, точно лекарство. Письмо твое, каждое, по обыкновению перечитываю раз по десяти. А обо мне не беспокойся, я сам об себе беспокоюсь. Кстати, здесь ужасно легко простудиться. Например третьего дня: накануне стоял жар в 24 градуса в тени. Утром в 6 часов просыпаюсь — туман сел на все, все белое как зимой. Выхожу ровно в 7 часов на источник и вдруг чувствую такой холод, что воротился и надел пальто. Когда пришел к источнику и взглянул на термометр, — то увидал верить ли 10° в тени — ведь это зима! Прошел час, взошло солнце, туман исчез, подхожу к термометру 18° в тени. В тот же день в час по полудни — 24° в тени. На расстоянии шести часов — 14° разницы! Ангел мой, сегодня утром слышал увертюру из Фиделио Бетховена. Выше этого ничего не создавалось! Это в легко-грациозном роде, но с страстью, у Бетховена везде страсть и любовь. Это поэт любви, счастья и тоски любовной! Ну до свидания, до свидания все! Молюсь за тебя. И так мама уехала. Дай Вам бог покоя. Боюсь за вас ужасно!
На поле первой страницы приписано:
Еслиб случилось что с тобой или с детьми, — то ничего не скрывай, пиши тотчас.
Твой весь Ф. Достоевский,
цалует тебя бессчетно, день и ночь.
Эмс 21 Июля/ 2 Августа/76
Среда.
Милочка Анечка, Вчера получил твое письмо от 15 Июля. Во первых и прежде всего, расцалуй Федю и поздравь с прошедшим днем рождения; если я и не написал прежде, то здесь про себя помнил о его празднике и мысленно поздравил его. Во вторых напиши маме и поблагодари ее от меня за ее приписку и поздравление. Милый друг, если мама уехала, а у тебя еще и няньки нет, то воображаю как тебе тяжело оставаться одной с детьми при нашей дрянной прислуге. Да неужели нет возможности переменить их всех, — иначе они нас просто в кабалу возьмут, а тебя измучают. Все это
