наконец, нянька? Ах ангел мой, тяжело мне здесь без вас. Я впрочем все исполняю: пью воды, делаю моцион. С кушанием только справиться не могу: дают страшную скверность. Напрасно, милочка, не прислала мне письмо того провинциала, который ругается. Мне это очень нужно для «Дневника». Там будет отдел: «Ответ на письма, которые я получил». И потому, если можно, пришли его с первой почтой не жалея марок и не уменьшая письма своего. Напиши мне тоже ясно и точно и непременно о моем пальто: где я его, приехав в Петербург, найду? Ну до свидания, ангел мой, цалую тебя до последнего атома и в особенности ножки. Госпожа ты моя и владычица, не стою я тебя, но обожаю, и женку мою никому не отдам, хоть и не стою. Цалуй детей, Федю, Любу, особенно Лешу. Благословляю их.
Твой весь всем сердцем Ф.Достоевский.
24 Июля/5 Авг. Суббота/76.
Бесценная моя женка, Анечка, цалую тебя за твое ангельское письмецо от 18 Июля взасос. Дорогая моя радость, с чего ты взяла что ты «золотая средина»? Ты редкая из женщин, кроме того что ты лучше всех их. Ты и сама не подозреваешь своих способностей. Ты ведешь не только целый дом, не только дела мои, но и нас всех, капризных и хлопотливых, с меня начиная до Леши, ведешь за собою. Но ты, в моих делах лишь разменялась на мелкую монету. Ты ночей не спишь ведя продажу книг и «контору» Дневника, а между тем мы пока еще собираем гроши, да и будут-ли рубли-то впоследствии? Но сравнительно с тобою это все мелочь. Сделай тебя королевой и дай тебе целое королевство и клянусь тебе ты управишь им как никто — столько у тебя ума, здравого смысла, сердца и распорядительности. Ты приписываешь «как могу я любить такую старую и некрасивую женщину как ты». Тут ты уж совершенно лжешь. Для меня ты прелесть, и подобной тебе нет. Да и всякий человек с сердцем и вкусом должен сказать это, если приглядится к тебе, — вот почему я иногда и ревную тебя. Ты сама не знаешь какая прелесть твои глаза, твоя улыбка и твое иногда одушевление в разговоре. Вся вина в том, что ты мало бываешь в людях, а то сама [подив] бы подивилась своим победам; но мне, впрочем это на руку, хотя Анька, царица моя и госпожа души моей, я пожертвовал-бы всем и даже приливами ревности, еслиб ты полюбила выезжать и развлекаться. Как бы я был счастлив мыслью что тебе весело. А еслиб и ревновал, то мстил бы тебе любовью. Я вправду тебе скажу, Анька, что когда ты чуть-чуть принарядишься для выезда и капельку оденешься, то ты не поверишь как ты вдруг делаешься безмерно моложе на вид и хороша удивительно! Я много раз даже дивился. Вся беда что ты вечно дома в работе, а потому иногда просто (зачеркнуто одно слово).
Нет, Анька, повторяю это, ты должна в эту зиму наделать себе костюмов и выезжать со мною или без меня все равно. Ты должна веселиться для моего наслаждения. Работы должно быть меньше и с Дневником во чтобы то ни стало надо устроиться иначе, что и введем постепенно, но как можно в скором времени. И наконец как ты можешь дивиться что я так люблю тебя, т.е. как муж и мущина? Да кто же меня так балует как ты, кто слилась со мной в одно тело и в одну душу? Да все тайны наши на этот счет общие. И я не должен после того обожать каждый твой атом и цаловать тебя всю без насыщения, как и бывает? Ведь ты и сама понять не [имеешь] можешь какая ты на этот счет ангел-женочка! Но все докажу тебе возвратясь. Пусть я страстный человек, но неужели ты думаешь, что (хоть страстный человек) можно любить до такой ненасытности женщину, как я тысячу раз уже тебе доказывал. Правда все те бывшие доказательства — ничто; а теперь, возвратясь, я тебя кажется съем. (Ведь это письмо никто не прочтет и ты никому не покажешь).
Ну теперь о деле: Мама уехала, а ты одна, а про няньку ни слова, значит ее все еще нет, ну так какое же после того, твое спокойствие? Не успокоюсь прежде чем узнаю о няньке. Рад что берешь ванны. Милый Лешка, я ужасно буду рад когда его увижу. Пиши тоже мне и об Феде. Милая Лилька! Ах Анька, как бы нам что-нибудь заработать. Ты пишешь мне свою обыкновенную поговорку, что мы странные люди: десять лет прошли а все больше и больше любим друг друга. Но проживем и 20 лет и пророчу тебе что и тогда ты напишешь: «странные мы. 20 лет прожили, а все больше и больше любим друг друга». Я покрайней мере за себя отвечаю, но проживу ли 10 лет за это не отвечаю. Впрочем здоровье мое хорошо, но не знаю успешно-ли будет лечение. Нервами я несравненно крепче, во время прогулок мне надобно вдвое против прежнего пройти чтоб устать. Впрочем и лечение кажется будет успешное. Здесь мне встретился некто барон Ган, Артилерийский генерал в Петербурге, с которым мы вместе сиживали у Симонова под колоколом. Он рассказал мне, что Фрёрах в Берлине сказал ему что он неизлечим, но он (прошлого года) ездил к Вундерфрау в Мюнхен (ты вероятно слышала, она лечит от всех болезней каким то своим секретным способом и всех вылечивает и к ней съезжаются со всего света, а доктора в Германии — ни слова не смеют сказать против, потому что вылечивает совсем неизлечимых) и что она очень помогла ему, так что и теперь он себя чувствует прекрасно. Впрочем он тоже пьет здесь Кренхен. Вот бы на будущее лето мне съездить в Мюнхен, да и с тобой бы (от малокровия) тем более что она денег почти не берет. Все лечение у ней не более 10 дней, так что, в случае неудачи всегда можно отправиться потом на Кренхен. Это я разумеется в том случае говорю, когда твердо буду уверен что 500 руб. на поездку воротятся потом пятью тысячами. — Но во всяком случае здесь, теперь, и здоровье и кажется лечение мое
