как нельзя лучше идут. Но вот в чем страшная беда, Анька: Дневник, Дневник! — Я только что сел писать и вижу по всему что запоздал до невозможности. Мне остается здесь писать дней 12, но что это за дни! Веришь-ли, совсем нет времени! Встаю в 6, одеваюсь и в 7 пью воду. Возвращаюсь в 9, завтракаю и отдыхаю до 10, (ибо все моцион делал). С 10 писать, полчаса на подготовку и пишу до 12, но с 12 до часу опять моцион, так предписано. В час обед, после обеда нельзя сейчас приниматься, а главное это время у меня на письма иногда уходит (вот почему Анька не сердись, если теперь начну писать маленькие письма). В 4 часа опять на воды, в 6-м домой; тут надо сесть за переписку, но в 7 опять вставать и делать большой моцион. В 8 чай, а за тем в 10 спать, — так что в сущности всего часа 2 на сочинение и часа 1½ на переписку — ужас, ужас! что я написать могу? То ли дело дома ночью? Да и Дневник выходит такой дрянной, такой мизерный, а его как нарочно, надо бы издать как можно щеголеватее, иначе капут! Одним словом Анька я в тоске, в литературной тоске. Да кроме того тоска об вас: не случилось ли с вами чего? От этого я уже решил что не могу избавиться. Я думаю, Аня, что выеду отсюда 7-го Августа. Я рассчитал что могу еще дней 9 заниматься и писать в Старой Руссе, то-то бы хорошо. Ангел, я у твоих ног, цалую и обожаю тебя. Молюсь тебе и за тебя. Цалую в засос, всю, всю. Цалую деток. Скажи им что папа приедет скоро. Ах, голубчик кабы вас уберег господь! Ах Анька, кабы бог тебе послал хоть капельку поздороветь. Пишешь, что нет книг. Но друг мой, ведь есть Библиотека для Чтения на которую можно подписаться. Не жалеть же грошей.
Твой весь, обожатель твой и влюбленный в тебя муж твой
Ф. Достоевский.
P. S. Анька, радость, вспомни (зачеркнуто 1¼ строчки).
Сдержи слово моя (зачеркнуто одно слово). Это очень важно, очень важно. Слышишь-ли, понимаешь-ли? (зачеркнута строчка). Цалую 5 пальчиков на твоей ножке. — Цалуй детишек.
Эмс 26 Июля, 7 августа/76.
Понедельник.
Бесценная Анечка, спешу тебе ответить на твое письмо от 21 (именно спешу, потому что времени совсем нет из за Дневника). Напрасно, ангел мой, так встревожилась моею ревностью, я хоть и помучился но теперь я опять во все [время] хорошее верю, а в Аньку я всегда верил и буду верить. Но об этом потом, приеду наговоримся. Аня, я решил что 7-го Августа (т.е. в субботу на будущей неделе) непременно отсюда выеду, потому что в пятницу кончится ровно4 недели моему леченью. Орт говорит, что и не надо больше. Вот только не знаю пойдет-ли в прок мне леченье. Боюсь что мало, хотя уже теперь чувствую себя сильно укрепившимся: нервы спокойны и даже физической силы больше, нужно вдвое пройти пешком против прежнего, чтоб почувствовать усталость. За то здесь с самого приезда чувствую усиление хрипоты [орган,] но вместе с тем ощущаю ясно и чрезвычайное расширение дыхания, т.е. уменьшение одышки. Что то скажет конец лечения. Гаргаризирую горло и боюсь не простужусь-ли, потому что беспрерывно осипаю. Завтра схожу к Орту. Елисеевы находят что я очень поправился и удивлялись когда я сказал что мне 54 года; они дают мне 40 лет с небольшим. (Ужасно странные люди, она же пресмешная нигиляшка, хотя и из умеренных). Но во всяком случае выеду 7-го и потому, милый ангел, на это письмо ты мне ответишь, а потом напиши 2-го Августа (непременно, т.е. напиши 1-го а чтоб непременно пошло 2-го). Я получу его 6-го, т.е. накануне отъезда. Ты же после этого письма, т.е. которое отправишь 2-го, уже не пиши больше. Я же буду продолжать писать до конца и даже напишу накануне, чтоб ты успела выслать мне Андрея туда где пристают пароходы (у Звада, что-ли?) Но вот беда: хоть и решил что выеду 7-го, но не знаю приеду-ли в Руссу 12 го, ибо пожалуй замешкаюсь день и приеду 13-го. Впрочем [если] напишу еще [или] накануне выезда, а если надо будет то и из Берлина, потому что письмо из Берлина во всяком случае прибудет в Руссу раньше моего.
Пишешь о детях и опять ничего о няньке! Стало быть все еще нет этой проклятой няньки и тебе не удастся отдохнуть! Да и не понимаю как же живут теперь дети без няньки. Не можешь ты все за ними ходить, а они не могут подле тебя сидеть. — Цалуй детей крепко. Ангел мой, за работой бьюсь и тоскую: Нет времени работать да и только; подвигаюсь ничтожно, выходит дрянно. Вообрази, сегодня мог только писать, но ни строчки не успел переписать. Давно надо сходить в ванну и [нет] не нахожу времени. Письма писать буду маленькие. Вс. Соловьев прислал мне ответ на мое письмо и статью свою в Р. Мире215 об июльском Дневнике, наполненную самыми восторженными похвалами. Статья длинная. Пишет что отрывки из нее перепечатало «Новое Время» и отозвалось с величайшей похвалой. Он пишет что Июньский Дневник производит сильнейшее впечатление, и что он знает это наверно, и что слышал и слышит беспрерывно множество хвалебных отзывов. — Ты, ангел мой, пишешь, чтоб я не беспокоился и как приеду, ты мне все перепишешь. Но, добрейшая ты моя, каково же мне то, только что приеду и сейчас опять тебя впрячь в работу. Это мне слишком тяжело, слишком огорчительно. Впрочем хотя медленно, а все же подвигаюсь. Главное, я надеюсь что приехав буду иметь еще дней 9 или даже 10 работы и что нибудь все же успею сделать. Хоть бы в два то с ½ -й листа выдать, и кабы не совсем дрянь.
До свиданья моя бесценная, моя жена и [любовница] (зачеркнуто ½ строчки). Голубчик, обещаешься (зачеркнуто два слова) вот это так прелесть:
