стороны ладони, очертив выпуклые вены. — Это не сон, не иллюзия. Не обман.
— Не сумасшествие, — буркнул Кот и снова потянул краешек покрывала. — Не грезы. Нас даже не переваривает очередной демон.
— Вас сожрал демон? — Мастер выглянул и сощурился, с недоверием и некоей долей презрения глядя на Кота. — Боюсь даже представить, насколько долго ему пришлось голодать. Позариться на блохастый ком шерсти…
— Он не доел, — повинился Кот и рывком содрал покрывало. — Надо лежать ровно, а не креветкой. Рана разве так заживет? Выпрямляйся!
Негромкие препирательства слились в монотонный шум. Голос Мастера звучал раздраженно, но в нем проскальзывали явные нотки избалованной молодой госпожи, которая никак не может отделаться от настойчивого поклонника; голос Кота обрел взрослую глубину и теперь обволакивал мягким мурчащим выговором.
Ши Мин стянул сапоги и примостился на краешке кровати ученика. Ладонь он осторожно положил на его грудь над самым сердцем, ощущая пальцами мерные удары.
— Я здесь, — тоскливо пробормотал Ши Мин и осторожно погладил грубую ткань. — Возвращайся.
Голоса окутывали теплой сетью и не давали провалиться во тьму, которая раскрыла огромную пасть и только ждала, когда же он рухнет.
Сорвется, как перезрелый плод с ветки.
Брат говорил невнятно и много смеялся, словно отпуская непомерную тяжесть с собственной души. Этот хрипловатый смех перышком щекотал изнутри, вызывая подзабытые воспоминания о вечерах вдвоем и разговорах до рассвета, о бесконечных прятках в запутанных коридорах гарема и о беззащитном, горьком взгляде Ду Цзыяна в тот вечер.
«Я не смогу без тебя справиться», — сказал он тогда. На самом деле они оба не смогли друг без друга справиться.
Мастер капризничал и часто затихал, будто дыхания ему не хватало. Внутри у него что-то едва слышно вибрировало, и этот звон прорывался в иссушенный слабый голос.
Кот уговаривал мягко, окутывал плавностью слов и убаюкивал так мастерски, что Юкаю едва не стало смешно. Когда только научился?
Хвостатый юноша, никому не нужный и нужный каждому.
Тихий шепот над самым ухом вдребезги разбил и едва уловимое чувство спокойствия, и пыльные воспоминания рассеял обратно по самым дальним уголкам памяти:
— Возвращайся…
Под веками жгло, и с каждым мгновением становилось страшнее открыть глаза.
Если все это снова окажется неправдой, то для него ничего уже не изменится. Чего бояться? Хуже не будет и больнее не будет тоже.
Ясный солнечный свет лился отовсюду разом, но не резал глаза. За окном царила воющая тьма, но свет существовал сам по себе и изгонял любые тени из углов комнаты и уголков души.
Лицо Ши Мина изменилось; так меняется любой человек, которого давно не доводилось встречать: новая морщинка, горький залом у губ, тонкая ниточка шрама, но это было его лицо. В нем не было лжи.
— Ты в порядке? Все хорошо? — почему-то шепотом спросил Ши Мин и заморгал часто-часто. В его голосе была тревога, неловкость и растерянность, и от этого было странно и чуточку горько.
В голове стало звонко, и все скопившиеся за год слова потеряли всякое значение, обернувшись долгим горным эхом, мечущимся от одного виска к другому.
— Все хорошо? — повторил Ши Мин тихо, и Юкай с ужасом заметил покрасневшие веки и влажный блеск в иссиня-черных глазах.
Этот блеск вдруг заставил Юкая увидеть всю комнату целиком, словно срывая пелену с его глаз. Шевелящийся на соседней постели ком из покрывал и подушек, мрачный Кот со скрещенными на груди руками, рыжая девчонка — такая повзрослевшая, напряженное лицо брата с больными, уставшими глазами.
Его силуэт дрогнул и расплылся, потеряв всякую четкость.
— Пойду-ка я поищу еду, — заторопился Кот и яростно потер веки. — Или людей, у которых можно найти еду.
Не дав никому и слова сказать, он метнулся к двери и пропал.
— Нам тоже пора. — Ду Цзыян улыбнулся неловко, коснулся разбросанных седых прядей. — Мы придем позже.
В короткой фразе прозвучал совсем другой смысл. Не «нам пора», а «лишние мы здесь». Каждый из нас в этой комнате будет лишним и не скоро станет желанным гостем, но мы вернемся, когда станем нужны.
Наложница нахмурилась, но послушно вышла вслед за Ду Цзыяном.
— Я тоже не слишком-то мечтаю присутствовать, — бросил им вслед Мастер. — Хотите оставить меня с ними наедине?
В глазах Юкая больше не было пугающего серебра. Они могли показаться прежними, если бы не слой темного льда под самыми провалами зрачков. Льда безмолвного ожидания, недоверия и готовности снова проиграть.
Готовности отступить.
После пробуждения его взгляд ненадолго сосредоточился на лице Ши Мина, но ускользнул куда-то в сторону и принялся блуждать по стенам, ни на чем не останавливаясь. Юкай сильно щурился, но его лицо выглядело почти равнодушным.
Тело здесь, а сам-то ты где бродишь до сих пор? В каких темных лабиринтах заблудился? Если ты настолько боишься поверить в меня, то мне придется тебя заставить.
Обеими ладонями поймав это неуловимое, совершенно ничего не выражающее лицо, Ши Мин с силой сжал выступающие скулы и холодно приказал:
— Ну-ка, смотри на меня! Хватит убегать. Не веришь? Что мне сделать, чтобы поверил? Ударить тебя? Разрыдаться? Скажи — я сделаю. Я равно готов сделать что угодно, потому что у меня больше нет сил притворяться спокойным.
На последнем слове его голос сорвался, и он с опозданием ощутил, с какой силой сжимает свои пальцы; на бледной коже Юкая проступали красные пятна, а в глазах медленно плавилось болезненное, до самого дна измученное сердце.
Помоги мне. Дай вытащить то живое, что еще бьется внутри.
Юкай наконец перестал избегать взгляда и посмотрел в ответ — ищуще, тяжело, с ожиданием. В его глазах мелькнуло узнавание, он с трудом подался вперед и вверх, сбросил ладони Ши Мина и на ощупь с силой ткнулся лбом ему в висок. Тяжелое тело колотило крупной дрожью, а горячее дыхание вырвалось наружу вместе с монотонным рыданием, глухим и отчаянным воем. Не в тусклой тишине дворцовых покоев было место этому звуку, а среди далеких туманных лесов, у логова смертельно раненного зверя, который не может молчать даже
