К. Жуковым и заместителем наркома армейским комиссаром 1-го ранга Е. А. Щаденко были утверждены Приказ (№ 298) и Положения о штрафных батальонах и ротах и их штаты: «Лица среднего и старшего командного, политического и начальствующего состава направляются в штрафные батальоны… от одного до трех месяцев». На основании решения соответствующего командира, командующего офицеры (термин «офицеры» появился в Красной армии в начале 1943 г. и поэтому в более ранних приказах не фигурировал), принадлежавшие к среднему и старшему командному, политическому и начальствующему составу и провинившиеся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, направлялись в штрафные батальоны. Власть командиров дивизий и отдельных бригад не распространялась лишь на командиров и комиссаров батальонов и полков, которых могли направить в штрафбат лишь по приговору военного трибунала фронта.
Неугодные начальству
Командиры – тоже люди, со своими слабостями и порой – пороками. Зависть, жестокость, боязнь того, что умный – «подсидит», а подлый – «настучит». Тем более что в первые два года войны среди командиров Красной армии был определенный процент политически подкованных выходцев из рабочих и крестьян, кончивших курсы красной профессуры, но при этом лишенных военных талантов и даже простой армейской смекалки. Пришедшие с парт-политработы, эти горе-командиры умели лишь интриговать и писать соответствующие письма в надлежащие инстанции. Постепенно их количество сокращалось, но до этого они испортили слишком многим биографии, в том числе отправив ни за что в штрафбаты. Один из подобных случаев описал А. И. Бернштейн, офицер в отставке, попавший с должности инженера полка аэростатов заграждения в штрафной батальон («Интерфакс Время». 2002. 23 октября): «В штрафном батальоне разжалованным довелось побывать и мне. Для меня это было абсолютно неожиданным. Весной 1943 г. в секретную часть полка пришел приказ, подписанный командующим армией войск ПВО Ленинграда, генерал-майором Зашихиным, членом военсовета бригадным комиссаром Веровым (третьего лица не помню). Этим приказом я был разжалован в рядовые в штрафбат сроком на 1 месяц. Мне ставились в вину три факта:
1. Плохо замаскированные две автолебедки, разбитые при артналете противника.
2. Исследуя обрыв тросов аэростатов, я не отдавал под суд виновных мотористов.
3. Во время боевого дежурства ночью на КП полка не мог точно доложить, приземлен ли последний аэростат, и при неоднократных запросах оперативного дежурного КП штаба армии обругал его по-матерному.
Так было изложено в приказе „тройки“. И командир полка подполковник Лукьянов, и военком батальонный комиссар Коршунов были потрясены нелепостью этого решения. Боевые лебедки, пострадавшие от артобстрела противника, находились в 10 км от меня и были в распоряжении командира отряда. Мотористов под суд я не отдавал потому, что не было их вины. Последний аэростат был пробит осколками при артобстреле и приземлен на 2 часа позднее, а что касается матерной ругани, то все мы на фронте не были ангелами, и дико было возводить это в вину в секретном приказе. Еще более дико было отправить в штрафбат…
Я, согласно приказу, находился в штрафном батальоне, но внезапно был отозван из него, возвращен в свой полк, но уже на звание и должность ступенью ниже. Приказ военсовета был пересмотрен. Моего освобождения добились командир и комиссар полка. А через полгода я вновь был восстановлен в своем звании…
Летом 1943 г. в наш полк прибыл приказ командующего армией, согласно которому за плохое содержание стрелкового оружия (винтовок) и нехватку двух винтовок командира 4-го отряда нашего 11-го полка аэростатов заграждения, капитана В. Грушина разжаловали в рядовые и направили в штрафбат сроком на 1 месяц. Грушин был одним из опытнейших и уважаемых командиров в полку, не имевшим до этого замечаний и взысканий. Его отряд был всегда боеспособным. Для офицеров полка было ясно – с ним свел счеты начальник аэростатов заграждения штаба Ленинградской армии ПВО. Что же касается внутреннего состояния стволов винтовок, то во всем полку были винтовки, прошедшие еще советско-финскую войну, частью трофейные, в том числе английские и другие, словом, порядочно изношенные, с сыпью в каналах стволов, уже не удаляемой. Офицер, проверявший стрелковое оружие в отряде Грушина, был прислан из штаба армии.
Василий Иванович Грушин из штрафбата уже не вернулся. Такие бессмысленные потери на войне особенно горьки».
Немцы во время отступления бросали множество всевозможной техники, в том числе легковые автомобили и мотоциклы. Однажды в 1944 г. молодой сибиряк Дмитрий Федотов, лейтенант стрелкового взвода, чей батальон захватил небольшой белорусский городок, забрел по горячим следам в оставленные немцами ремонтные мастерские и среди прочей техники увидел мотоцикл BMW. Мотоциклы, а тем более немецкие, для сибиряков были в диковинку, и Федотов с гордостью оседлал «железного коня» и стал «куролесить» по узким улочкам, пока не попался на глаза особисту, который в ультимативной форме потребовал сдать казенную технику. На беду лейтенанта «разговор» происходил на глазах бойцов его взвода, и, чтобы не уронить свой «авторитет» командира, Федотов по русскому обычаю послал особиста и заявил, что мотоцикл – это его личный трофей, на котором он после победы поедет домой, а «всякие офицеришки, которые отсиживались в тылу и лишь шпыняли героев, обойдутся». Дальнейшие события были «обусловлены реакцией» сотрудника СМЕРШа – появилась докладная, в которой лейтенант Д. Федотов обвинялся не только в присвоении казенного имущества и мародерстве (тем более что накануне, 3 августа 1944 года, был издан приказ первого заместителя народного комиссара обороны СССР, Маршала Советского Союза Г. К. Жукова «О запрещении награждения автомашинами личного состава Красной армии»), но и в заявлениях, порочащих советскую госбезопасность и руководство доблестной Красной армии. Трибунал, приговор, штрафбат…
Халатность и воровство «завхозов»
В книге А. В. Пыльцына «Штрафной удар, или Как офицерский штрафбат дошел до Берлина» приводится рассказ о том, как до штрафбата довела обычная жадность: «Когда основной боевой расчет роты был завершен и дальнейшее поступление пополнения его уже не меняло, к нам в роту прибыл пожилой штрафник по фамилии Путря. Был он страшно худым, просто истощенным. Я даже удивился, что его по возрасту не списали в „гражданку“, таким старым он мне показался, хотя ему еще и пятидесяти не было. В нашей долгой беседе он рассказал, что попал к нам после того, как несколько лет отсидел в тюрьме за то, что, будучи начальником отделения одного из больших военных продовольственных складов под Москвой в чине техника-интенданта 2-го ранга (были до 1943 года такие воинские звания), пошел на сокрытие излишков хозяйственного мыла, а комиссия, проверявшая склад, обнаружила неучтенный ящик, из которого уже несколько кусков было пущено „в оборот“ – обменяно на хлеб для немалой семьи этого Путри. Ну и получил
