цензура отслеживала все, и авторы подобных писем попадали в разработку: «Положение у нас крайне тяжелое, почти безвыходное… Так мы довоюемся, что и на Урале не удержимся» (начальник отдела укомплектования штаба фронта майор Антонов).
«Если на Дону не удержимся, то дела будут очень плохие, придется отступать до Урала. Если союзники нам не помогут, то сами мы не справимся с разгромом гитлеровцев» (техник Автобронетанкового управления капитан Погорелый).
«Немцы сейчас вырвали инициативу из наших рук, и если [мы] не сумели удержаться на Дону, не удержимся и на Волге. Придется отходить до Урала» (интендант 2-го ранга Фей).
Подобного рода «пораженческие», по терминологии тех дней, мысли и высказывания были не редкостью. Их нарастание отметил и такой чуткий к фронтовым настроениям писатель, как Василий Гроссман, автор одного из лучших романов о Сталинградской битве «Жизнь и судьба». Один из героев его романа, подполковник Даренский, был командирован на левый фланг фронта с проверкой войск, «затерявшихся в песке между каспийским побережьем и калмыцкой степью». Проехав сотни километров, офицер обратил внимание, что встреченные им люди и не помышляли о какой-либо перемене к лучшему, будучи психологически подавленными мощным натиском военной машины фашистской Германии, «настолько безысходным казалось им положение войск, загнанных немцами на край света». «Даренский, – читаем мы в романе, – постепенно подчинился монотонной тоске этих мест. Вот, думал он, дошла Россия до верблюжьих степей, до барханных песчаных холмов и легла, обессиленная, на недобрую землю, и уже не встать, не подняться ей».
Другой яркий пример «пораженческих» мыслей можно наблюдать в произведении В. П. Некрасова «В окопах Сталинграда». Стойкий офицер, командир батальона Ширяев признается в разговоре с главным героем лейтенантом Керженцевым: «А скажи, инженер, было у тебя такое во время отступления? Мол, конец уже… Рассыпалось… Ничего уже нет. Было? У меня один раз было. Когда через Дон переправлялись. Знаешь, что там творилось? По головам ходили…»
Порой «пораженческие» размышления соответствовали реальному положению дел, отражая, например, слабое и неумелое, зачастую несогласованное руководство войсками, недостатки боевой техники. Но при всем при этом в конкретной обстановке лета-осени 1942 г. такие настроения выдавали слабый психологический настрой многих военнослужащих, неверие в победу, упадок духа и внутреннюю готовность к дальнейшему отступлению.
Именно в этот момент и был обнародован приказ № 227. Впервые после начала войны власть решилась сказать всю правду о реальном положении на фронтах. Дальнейшее отступление Красной армии грозило Советскому Союзу утратой национальной независимости и государственного суверенитета.
«Враг бросает на фронт все новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперед, рвется в глубь Советского Союза, захватывает новые районы, опустошает и разоряет наши города и села, насилует, грабит и убивает советское население. Бои идут в районе Воронежа, на Дону, на юге у ворот Северного Кавказа. Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ с их нефтяными и хлебными богатствами. Враг уже захватил Ворошиловград, Старобельск, Россошь, Купянск, Валуйки, Новочеркасск, Ростов-на-Дону, половину Воронежа. Часть войск Южного фронта, идя за паникерами, оставила Ростов и Новочеркасск без серьезного сопротивления и без приказа Москвы, покрыв свои знамена позором.
Ни шагу назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв», – прозвучало в приказе наркома обороны.
Историки войны давно установили, что главный спрос за огромные людские и материальные потери, понесенные к этому времени, – с самого автора приказа № 227 и его ближайшего окружения, не сумевших должным образом подготовить страну к отпору гитлеровскому нашествию. Правда и то, что этим приказом вождь в свойственной ему манере отводил от себя вину, перекладывая ее на других. Но это правда не вся.
Минусы знаменитого приказа
Некоторые из них верно подметил писатель Анатолий Рыбаков в романе «Прах и пепел», в котором он так описывал ситуацию после выхода приказа № 227: «Этот приказ сковал инициативу командиров, парализовал возможность маневра, увеличил бессмысленные потери. Выполнять его означало обречь армию на поражение. Немцы все равно продвигались вперед, захватили Майкоп, Краснодар, Моздок, вышли на Терек, овладели почти всеми горными перевалами, открывающими путь в Закавказье. Но пленные и трофеи им уже не доставались. Вопреки приказу Сталина советские войска вели маневренную войну, не допускали окружения, умело отводили свои части. Лишь на узком участке фронта войска армии Паулюса сумели 23 августа выйти к западной окраине Сталинграда.
Сталин все отлично понимал: страна разрезается надвое. Гитлер овладевает всем югом, Украиной, Кавказом, Закавказьем. Но главное – Сталинград! Немцы взяли город в клещи, прижав наши войска к Волге. Если Сталинград падет, у немцев в руках окажется главная водная артерия Европейской части Союза. От Сталинграда они повернут на север, зайдут в тыл Москве, и тогда основные силы Красной армии окажутся в мешке».
Суровая фраза «трусы и паникеры расстреливаются на месте» не только способствовала поддержанию дисциплины в Красной армии, но и давала возможность отдельным офицерам свести личные счеты с неугодными (в том числе и теми, кто знал об их личной трусости и бездарности как военачальников). Составлялись липовые рапорты и находились «нужные свидетели».
Но порой, следуя букве этого приказа, расстреливали и ни в чем не повинных солдат и офицеров – нужны были «показательные примеры», чтобы произвести должный эффект на дрогнувшие (и могущие дрогнуть) подразделения и колонны беглецов. Но спустя годы, учитывая пропавшие архивы и порой противоречащие друг другу воспоминания очевидцев, трудно однозначно оценить действия тех или иных советских военачальников и руководителей НКВД…
Исполнение приказа № 227 на местах
Но недостаточно издать своевременный и нужный приказ, существовала необходимость контроля безукоризненного его исполнения во фронтовых и тыловых условиях. Поэтому по прошествии нескольких месяцев, в начале марта 1943 года, первый заместитель наркома обороны, маршал Г. К. Жуков отдал командующим фронтами следующую директиву, при подготовке которой был учтен анализ того, как в предшествующие месяцы использовались штрафные части: «Проверками штрафных частей, произведенными военной прокуратурой, установлено, что на формирование и укомплектование штрафных батальонов и рот уходило по нескольку месяцев, в течение которых штрафники отсиживались в тылу, в боях не участвовали. Так, штрафной батальон Волховского фронта находился в глубоком тылу больше трех месяцев, имея в своем составе всего 64 штрафника при 100 человек постоянного состава. Значительная часть штрафников 63-й и 65-й рот Сталинградского фронта находилась в тылу также около трех месяцев. Штрафные роты 10-й армии, насчитывая всего по 30–40 человек в роте, выполняли хозяйственные работы при вторых эшелонах.
В целях использования штрафных частей в строгом соответствии с приказом Народного комиссара обороны № 227 и
