Коровин понимания не проявил. Отнюдь. Сам он, как я уже писал, перестал соблюдать основные правила безопасности. Конечно, я не мог с ним спорить и выслушал обидный выговор.
— Что случилось, Юрий Иванович? Испугались чего-то, да? Но ведь это невозможно! За «Карелом» никогда не таскались «хвосты», вы сами мне об этом говорили.
Я подробно рассказал, почему у меня возникли подозрения и даже нарисовал схему, кто и где находился на месте встречи. Но Коровин был уверен, что я испугался.
— Когда человек трусит, — бросил он, — то всегда ссылается на интуицию.
Коровин написал в Москву докладную негативного содержания. Он заявлял, что исключительно по моей вине была сорвана жизненно важная встреча. Я получил суровый нагоняй с обвинениями меня в трусости.
Дело уладилось, когда я объяснил начальству, что не все так плохо. Контакт с Кэрн кроссом не потерян. Ведь мы договорились с ним о трех запасных встречах на случай, подобный происшедшему. Через восемь дней мы должны снова встретиться на том же месте и в то же время. Если сорвется и эта встреча, у нас есть еще одна в запасе. В конце концов можно перейти на систему долгосрочных контактов.
Все на какое-то время успокоились, но к сожалению, Кэрнкросс не появился ни на одной из запасных встреч. У меня окрепла уверенность, что я поступил правильно, отменив первую встречу на Илинг Коммон. Но Коровин не успокаивался. С тех пор между нами началась открытая война.
Я должен был найти способ встретиться с Кэрнкроссом. На это ушло несколько недель, потому что он очень редко показывался на улице, а когда это случалось, с ним всегда кто-нибудь был. Я часами ждал в надежде перехватить его на пути между министерством и домом. Наконец мне это удалось. Я поймал его там, где был совершенно уверен, что мы вне опасности. Идя за ним на расстоянии одного-полутора метров, я произнес ему прямо в затылок несколько слов: час и место встречи. Кэрнкросс кивнул головой и пошел дальше.
На этот раз он пришел. Мы встретились за городом. При первом взгляде на Кэрнкросса я понял — что-то случилось. Я объяснил ему, почему не вышел на встречу на Илинг Коммон, и спросил, не заметил ли он чего-нибудь. Он тогда ничего не увидел, а на запасные встречи не приходил, потому что был сильно напуган.
— Питер, сразу же после первой несостоявшейся встречи меня вызвали на допрос в контрразведку. Сначала со мной разговаривали довольно любезно, но потом их тон изменился и стал очень неприятным. Они упирали на то, что во время учебы в Кембридже я состоял в компартии. Я неоднократно повторял, что никогда не скрывал этого факта и мой коммунизм — это просто юношеская глупость. Уверял их, что мои взгляды с тех пор изменились. Вот почему я не приходил на встречи с вами.
Я задумался. Совершенно очевидно, что Кэрнкросс находится в состоянии тяжелого стресса. И все же он еще как-то держался. Я успокаивал его, как мог, и уверял, что этот многочасовой допрос больше не повторится. Мы же не оставили за собой никакого следа, за который контрразведка могла бы уцепиться. Но из дальнейшей беседы с ним я понял, что произошло нечто худшее: МИ-5 запретила ему доступ к конфиденциальной информации в связи с наступлением общего климата недоверия в правительственных учреждениях. Кэрнкросс, выслушав это сообщение, сделал вид, что относится к нему с полным пониманием и безропотно согласился работать в каком-либо другом управлении.
Я сразу понял, что моя связь с Кэрнкроссом подходит к концу, но прежде чем принимать какое-либо решение, должен был посоветоваться
с Центром. Кэрнкросс меня понял, и мы договорились встретиться еще раз. Глядя, как он, слегка сгорбившись, медленно удаляется от меня, я подумал: «Какой же он мужественный человек». Во всяком случае он выглядел так, словно собственная судьба заботила его меньше, чем меня.
Вернувшись в посольство, я тотчас отправил донесение в Москву. Я писал, что, по моему мнению, английская контрразведка продолжит слежку за Кэрнкроссом в ближайшее время. Ответ пришел скоро. Мне предписывалось прекратить работу с Кэрнкроссом.
Перед нашей последней встречей Коровин выдал мне большую сумму денег — сколько, я точно не помню — для передачи Кэрнкроссу. «Карел» никогда ничего не просил за свою работу, но сейчас наши люди решили выдать ему приличную сумму в знак нашей благодарности. Я всегда был против того, чтобы платить агентам. Деньги создавали какую-то неловкость в наших отношениях, а стремление получать их еще и еще могло нарушить искренние и дружеские отношения. Но сейчас, когда приходилось расстаться с Кэрнкроссом, я решил, что такой жест с нашей стороны не помешает. К тому же он недавно женился на молодой женщине Габриелле, и деньги пригодились бы им для создания семейного очага. По крайней мере, он мог безбедно прожить на них пару лет.
Когда мы прощались, я не заметил никакой перемены в поведении Кэрнкросса.
— Центр считает, — сказал я, — что теперь будет лучше для обеих сторон, если мы расстанемся насовсем. Вы проделали для нас много полезной работы, и мы не имеем права подвергать вас опасности в сложившейся обстановке. Если мы поставим точку сейчас, то у противника не будет оснований обвинить вас в чем-либо. У них сейчас нет никаких улик против вас, и нам бы хотелось, чтобы все окончилось благополучно.
Кэрнкросс выслушал мое сообщение спокойно и усмехнулся.
— Не думаю, чтобы я понаделал серьезных ошибок, — сказал он. — У них нет против меня ничего основательного, только слухи. Но мне бы очень хотелось знать, кто навел их на мой след. Отнюдь не всех бывших коммунистов перевели на другую работу. Почему же меня? Может быть, завелся какой-нибудь ренегат или доносчик. Если найдете такого в ваших службах, то хорошо сделаете. Выкурите его вон.
Я передал ему конверт с деньгами. Не сказав ни слова, Кэрнкросс опустил его в карман пальто. Я ушел, а он остался сидеть в полутьме. Мы больше никогда не видели друг друга.
Года два назад я прочел ряд документов о «Кареле». В них говорилось, что английская контрразведка установила за ним слежку, начиная с июня 1951 года, когда у нас не состоялась встреча на Илинг Коммон. Мы тогда чуть не попались. Следовательно, моя интуиция не подвела.
Я слышал, что Кэрнкросса допрашивали еще несколько раз, после чего он ушел с работы и уехал за границу.
Говорят, что в 1964 году МИ-5 все-таки «высветила» его. Я думаю, он действительно признался, но намного раньше — в 1951 или 1952 году, когда его допрашивал Вильям Скардон, тот самый, кто разоблачил Клауса Фукса — агента-атомщика. Признание Кэрнкросса подтвердилось лишь одним, да и то косвенным доказательством. Я лично уверен, что Кэрнкросс многое рассказал в начале 50-х годов в обмен на обещание неприкосновенности.
После увольнения Кэрнкросса я потерял его из виду. Он, видимо, уехал сначала в Соединенные Штаты, потом в Азию, а затем возвратился в Рим, где устроился на работу в Сельскохозяйственный отдел при Продовольственно-сельскохозяйственной организации ООН. Так, по крайней мере, явствует из подшивок КГБ.
И хотя Кэрнкросса не было больше на английской земле, контрразведка не прекратила расследований его деятельности. В 1967 году, когда он находился в Риме, она установила, что его еще в Кембридже завербовал Джеймс Клугман. Его привезли обратно в Англию и испробовали метод, с которым хорошо знакомы почти все разведывательные службы: велели завербовать Клугмана, человека, который в свое время вербовал его. Кэрнкросс навестил своего старого друга, все еще состоявшего в руководстве коммунистической партии, и предложил ему работать в британской разведке. Клугман расхохотался Кэрнкроссу в лицо и сказал, что люди, его пославшие, должно быть, очень плохо информированы: во время войны он уже был офицером британской разведки. Тем дело и кончилось. Кэрнкросс направился обратно в Вечный город. Не стану говорить, откуда я получил эту информацию, но мне известно, что Клугман, которого я никогда в глаза не видел, находит у этого эпизода дурной привкус.
В Риме Кэрнкросс и Габриелла разошлись. В 70-е годы он переехал во Францию и поселился там, как многие другие англичане, ушедшие в отставку. В 1988 году он опубликовал монографию — «Гуманность Мольера». Жил Кэрнкросс мирно, проводя свои дни за книгами с молодой американской компаньонкой Гейл и несколькими собаками. У одной из них была оригинальная кличка «Блэкмейл» («Шантаж»). К сожалению, мне так и не удалось больше увидеть этого человека, спасшего жизнь тысячам русских солдат. Умер Кэрнкросс совсем недавно, в 1995 году.
Многое из того, что я написал в этой книге, будет откровением для английской разведки, хотя она и без меня много знала о Кэрнкроссе. И английская, и французская пресса посвятили ему много внимания после публикации в октябре 1990 года Кристофером Эндрю и Олегом Гордиевским[36] книги «Внутренняя история КГБ». Журналисты отыскали тогда Кэрнкросса и взяли у него интервью, которое он провел с непревзойденным мастерством:
