страх, СЕРЕЖА быстро перебегает к прибрежным кустам, откуда слышны девичьи голоса.
– Чур, в воду не сталкивать! Не брызгаться!
– Чур, я первая!
– Голяком? Ой, ну ты как хочешь, а я нет!
– Плевала я!
– А вдруг кто увидит? Стыдно.
– Мне скрывать нечего, все мое.
– Ноги сводит. Не простынуть бы.
– Что, поплыли?
Смех, всплеск воды. Эхо гулко разносит из голоса.
– Что, девки? Как рассудили? Я не слышала…
– Вы про кого? Вы про кого?
– Про картавого.
– Да все уж решено. Дело ясное.
– Ой, я опять все прослушала. А что решено-то, что?
– Выходим! Дай руку. Свежо-то как!
– Не тряси на меня волосами. Отожми в сторонке.
– Что с ним делать станем? С картавым.
– У меня, девки, один знакомый есть. Он птичьи чучелки делает. Зяблик, ястребок, перепел… Как живые получаются.
– Молодой? Красивый?
– Какое там! Один раз и говорит мне…
– Что? Что? Я все прослушала!
– Стало быть, решено? Чучело? Перепелок?
– Вы, говорит, хоть на язычок и востры, а все же…
– А с мальчиком что? Решили?
– Дело ясное. С ним вот что…
СЕРЕЖА, затаив дыхание, слегка раздвигает кусты.
Оглушительный визг.
– Ах ты, барчонок!
– Лови его, девки, лови!
СЕРЕЖА срывается с места, бежит прочь.
А за ним – голые, полногрудые, с развевающимися волосами, быстроногие, легкокрылые, неумолимые…
Занавес.
1994
Разбор вещей
Михаил Угаров
Повесть
Я бы желал, – сказал он, – чтобы, не учившись, я всегда знал урок свой, какой мне ни задали.
Черная курица, или Подземные жители
1
Я сел на стул, закрыл глаза и стал слушать радио.
Потом мне захотелось есть, и я стал думать про голубцы, как хорошо их, наверное, умела готовить Анюта. Наверное, с этих-то голубцов все у них и началось. Интересно, не в этой ли комнате у них с Николаем «бывало»? А где ж им еще?
Наверное, она однажды дала ему голубца, просто так, угостила по-соседски. Он ел, а она смотрела, как двигается его кадык, ходят туда-сюда желваки и немножко шевелятся уши. А под челочкой вспотело.
Вот как это у них начинается, вот за что они любят, ага! Мы-то думаем, что за душу, что хороший человек, надежное плечо. Но для них это ничего. А когда под челочкой вспотело – вот что главное, по-женски это взволнует всякую!
И тогда она, наверное, засмеялась. Немножко злобно, чтобы приоткрыть зубы. Он сначала не понял, посмотрел на нее с удивлением – мол, чего это? – а потом сообразил: а-а, мол… Сказал «спасибо, отличные голубцы» и вышел, отводя глаза. И она тоже не смотрела на него. Как будто они уже согрешили, а всего-то: голубец.
Он пришел к ней попозже, часа через два.
В те времена никто не говорил «трахаться», еще не было такого слова. Как у них все это происходило? Не у них конкретно, у Анюты с Николаем, а вообще – в те времена, как? Наверное, просто, все в одной позе, упорно и безгрешно, без всяких там.
Потом он, наверное, выглянул в коридор: нет ли кого? – и пошел гулять во двор. А она поправила высокие подушки и стала смотреть в окно – как Николай гуляет по двору. Смотрела и презирала Наташу, ведь жен в таких случаях презирают.
И назавтра он к ней пришел, Николай. Она, конечно, сказала, что вообще-то она не давалка, чтобы он не думал себе. А он сказал, что и не думал, что давний, мол, к ней интерес, и подарил ей газовый платочек.
Тот самый, который считался Наташей украденным. Я нашел его среди прочего хлама, оставшегося от Анюты, в чемодане, стоявшем в углу.
Я сидел на стуле и слушал радио.
Репродуктор не делался ни тише, ни громче, его нельзя было выключить, на ночь он замолкал сам. И это было плохо, потому что тут же начинало звенеть в голове и тревожные мысли лезли в голову всю ночь, пока не наступало утро.
Радио висело на гвозде под самым потолком, так, видно, было еще при Анюте.
Я сидел на стуле и слушал русские народные песни. Про то, как старого мужа обмануть, что своя жена нерадивая, а чужая работящая; про молодого мужа, он на постельке сидит, над постелькою плеточка висит, будет он ею бить-стегать, молодую жену уму-разуму учить; про то, как выдавали молоду на чужую сторону, и что отец жениться не велит, а матушка насильно замуж отдает, что свекровь попрекает, а теща бранится, что зять любит взять, что тесть хмурится, что деверь усмехается, что невестка неласкова, что сестра разлучница, что брат твой давно уж в Сибири, а жены – пушки заряжены. И в конце куплета повизгивают.
Склочные какие-то песни, ей-богу! Но я вырос под колыбельную. «У Кота-Воркута была мачеха люта, она била Кота поперек живота», я этот полосатый живот кота, весь в синяках от побоев, пережил еще в детстве, так что – кому как, а мне эти песни нравятся.
– А вот этот чемодан в углу, я выброшу его, ничего? – спросил я у Кати в первый же день.
– Без проблем, – ответила она.
– А что, собственно, в нем?
– Открой, посмотри. Разная дрянь от Анюты осталась.
– Я его просто так выкину, не открывая, ладно?
Катя даже не ответила – не лезь, мол, с ерундой, делай что хочешь.
Этот чемодан я все-таки открыл. Действительно, всякая дрянь, но выкидывать ничего не стал.
2
Я сидел у Наташи в комнате, пил с ней чай. Она проворно поймала мой взгляд, отследила за его ходом, повернула голову к окну.
– Круглый год цветут. Прямо как бешеные, – сказала. – Прямо безостановочно, как бешеные.
Вертеть головой ей было неприятно, сказывалась привычная боль в шее. «Все заткнула, все отверткой протыкала, все щели. Где результат? Все бесполезно, имей в виду».
Это она отвлеклась. Разговор наш был о другом.
– Так вот этот Николай, – продолжала Наташа. – Все было хорошо, просто приятно вспомнить. Дарил мне газовые платочки, когда женился. Вон в шкафу до сих пор два висят, остальные украли.
Я отвел глаза.
– Так вот этот Николай. Потому что снег сошел, я и помню. Наступила уборка территории, двора и прилегающих. Я говорю: «Ты иди, Николай, а я следом выйду, чтобы посуду не оставлять». И он пошел. Вот я выхожу. А его нигде нет. Все есть, а его нет. Я спрашиваю, а они говорят – ушел. Жили хорошо, ничего такого, а вот ушел. И не пришел больше никогда.
Я засмеялся.
– Так не бывает. Значит, что-то было. А вы не знаете. Встал-ушел и все – так не бывает. Тут какая-то история.
– Ничего не было. Я вышла, а его нет.
– Ну вы как-то это себе объяснили? Его уход?
– Он на Турксиб поехал.
– Откуда вы знаете?
– Не знаю. Я так подумала: наверное, на Турксиб поехал.
– Чего же не сказал? Он что, без вещей поехал?
– Ничего не сказал. Я же в положении была.
– А он знал?
– Секретов у нас не было. Вон сын Боря, вылитый. Потом все спрашивал, где, мол, отец? Я сказала: ушел. Соседки своим детям говорили, что, мол, летчик, самолеты испытывал, полетел и упал. Прямо все дети летчиков, получается. А я говорю: ушел.
– Ну хоть бы про Турксиб сказали.
– А откуда я знаю? Я же сама придумала.
– А почему он ушел, Боря не спрашивал?
– А что я ему скажу? Горькая, мол, тайна?
– А в чем тайна-то?
– Да ни в чем. Это я так. Какая мне разница? Поехал строить Турксиб, строил-строил, потом как-то выпили с мужиками, легли на рельсы, уснули. А тут паровоз.
– Так он пил?
– В рот не брал. Не уговоришь.
– Почему вы думаете, что
