мне дверь. Я стал искать ручку, но нашел петли, ручка была с другой стороны.
В этой комнате я не бывал никогда и поэтому понял, что попал к Мусе Татариновой.
Вот и сама Муся лежит на кровати и задумчиво смотрит в потолок. Мне сделалось неудобно, что я глухой ночью в одних трусах забрел в чужую комнату. Но Муся не обратила на меня никакого внимания. «Она безумна», – вспомнил я.
Муся не спала, лицо ее было задумчиво. Так мне показалось в первый момент. На самом деле на лице ее застыло привычное и давнее мучение, поэтому и не бросалось оно в глаза так сразу. Точнее всего было бы сказать так: Муся думала.
Такое выражение лица я видал еще в школе, когда у доски стоял ученик и ждал, когда ему подскажут ответ, потому что на свои силы он уже не рассчитывал.
Я поднял с полу лист бумаги. На нем сверху было проставлено число, а посередине написано в столбик:
во-первых
во-вторых
в-третьих
в-четвертых
И все четыре слова зачеркнуты.
Таких листков здесь было много, в них были разные числа, но написано везде одно и то же.
Я опустил лист и вышел.
Загадка «во-первых, во-вторых» не давала мне покоя весь следующий день. Но я не стал ломать голову, а прямо спросил об этом Ольгу Дмитриевну.
– Этого никто не знает, – ответила она.
Тогда я попросил рассказать про Мусю, и рассказ ее получился таким.
Муся Татаринова работала в регистратуре поликлиники № 12 на Велозаводской улице. Она записывала на прием больных, искала на пыльных полках их пухлые карточки, а когда карточек набиралась тяжелая стопка, Муся разносила их по кабинетам и отдавала надменным медсестрам.
– Личной жизни у нее не было, – сказала Ольга Дмитриевна, – потому что как женщина она была «смех на палке».
Случилось так, что Муся полюбила одного больного. Он часто приходил в поликлинику, с регистраторшей разговаривал вежливо и устало, что производило на нее сильное впечатление. Муся говорила с ним очень грубо, потому что боялась выдать себя. После него всегда скапливалась очередь возле регистратурного окошка, потому что Муся надолго отлучалась за перегородку, сидела там и смотрела в пол, думая о нем.
У него было что-то вроде мениска, лечить его можно всю жизнь, поэтому и ходил он к врачам и по процедурам часто.
Но однажды обнаружилось, что мужчина этот страшно болен, в карточке у него под штампиком «онколог» появилась надпись «заболевание», и всем было ясно, что это.
Он пришел в поликлинику, еще не зная этого, а когда выходил, то на нем не было лица. Муся выбежала вслед за ним из регистратуры прямо на улицу. Он сидел на лавочке и смотрел не отрываясь на мусорные баки. Мусино сердце чуть не остановилось.
Она подошла к нему, прижала к себе его голову и стала ее гладить, говоря, что «все будет хорошо» и что «ничего это еще не значит». Она достала из кармана белого халата записку, где был ее адрес, и сказала: «Приходите ко мне вечером, и я расскажу вам, как можно спастись». Записку он взял, она погладила его по голове и пошла в регистратуру.
Но вечером мужчина не пришел, он не пришел никогда, ни к Мусе домой, ни в поликлинику.
Мусю из регистратуры выгнали, потому что обнаружилось, что это она сама взяла у онколога штампик и тиснула его в карточке больного, а снизу написала – «заболевание». Был страшный скандал, но Муся ничего объяснять начальству не стала, ни слова они от нее не добились.
Они выгнали ее из поликлиники и посадили дома. Тот мужчина так и не пришел к ней, она ездила в онкологический институт узнать, нет ли его там в списках. Смешно, что институт этот был имени Герцена, не того, правда, а его внука, но все равно смешно.
– Институт хер-цена! – мрачно сказала Муся, вернувшись домой. После этого легла она на кровать и уже с нее не вставала. Утром Муся брала чистый листок бумаги, писала на нем число, а потом «во-первых, во-вторых». Над этим листком она думала весь день, так что к ночи все четыре пункта были вычеркнуты, потому что ни с одним из них Муся согласиться не могла.
Вот что рассказала мне Ольга Дмитриевна.
Но ведь и я был непрост! Я уже знал, что ничему здесь верить нельзя, кругом один обман. Дело в том, что Ольга Дмитриевна относится к жизни с нетерпением, она толкует ее поспешно и грубо. Наташа же совсем другая, нет в ней этой торопливости: ага, мол!.. У нее другой недостаток, она безразлична к вопросам жизни, а ответы на них перестали ей быть интересными.
Тем не менее я тихо, чтобы не слыхала Ольга Дмитриевна, спросил у Наташи:
– Отчего безумна Муся Татаринова?
– Ну, получила она письмо. Вот и все.
– Что – все?
– И сделалась безумной. Заболела.
– Что за письмо?
– Не знаю. Она его сожгла, а пепел развеяла.
– Она что-нибудь сказала?
– Ничего. Просто сожгла, а потом легла на кровать.
– А что было в письме?
– Этого никто не знает.
– Откуда оно пришло?
– Из города Лиепаи.
Больше ничего не удалось узнать мне о безумии Муси Татариновой, о сожженном письме из Лиепаи и что означает «во-первых, во-вторых»…
8
– Не бойся, мне нужна квартира, а не ты! – сказала Катя. – Брак наш фиктивный.
– Зачем тогда был этот свадебный стол?
– Для Игоря, не для тебя же.
– Зачем Игорю наша свадьба?
– Пусть видит, как я умею добиваться своего. Я часто рассказывала ему о тебе, какой ты настоящий мужчина и что ему таким не бывать никогда. Он все понял, и мы расстались.
– Значит, ты любила меня все эти годы?
– Ну что ты! – сказала Катя. – Просто я всегда добиваюсь чего хочу.
– Значит, ты не любила меня?
Я подошел к ней сзади и обнял. Мне особенно понравились ее уши, вид их сзади, они были маленькими и очень выпуклыми. Мне понравился и след от прививки оспы на ее предплечье. «Говорят, что оспу сейчас не прививают, и теперешние девочки лишены этой прелести!» – думал я, целуя Катины оспинки.
Нам было особенно хорошо этой ночью, ведь я не любил ее и она не любила меня. Это развязывало мне руки, я делал, что хотел, и выдумкам моим не было конца. «Это не я, а муж Кати, – говорил я себе, – а он такой, ему что взбредет в голову, он то и делает, ему плевать…»
Потом Катя лежала, выбросив из-под одеяла большую белую ногу, нежно и путано говорила о предстоящем ремонте всей квартиры. Она называла это «евроремонтом», а я не переспрашивал, что это такое, хотя и не понимал, чем евроремонт отличается от обычного.
Катя жарко дышала мне в шею, шепелявила, как это обычно бывает у всех, кто говорит шепотом. Мне было весело и щекотно от ее губ, и я бросил думать о разводе с женой, о кремовом кафеле в ванной и ортопедических стельках в кроссовках…
– Полы должны быть положены новые, когда квартира целиком освободится, – шептала Катя. – Новые доски стелить не поперек, а вдоль, и чтобы ни единого стыка…
Мне показалось забавным, что Катя умеет разговаривать, и я, смеясь, стал гладить ее большое белое колено, и она замолчала.
Утром мы завтракали. Я смотрел, как ловко она управляется с посудой, как умело режет сыр, и думал: «Почему бы мне не жить с Катей? Ведь я ее не люблю, она будет мне хорошей женой».
Я заглянул под стол и рассмотрел ее ноги, потом – волосы, уши и шею. Никаких
