22.03.2013
Погода бывает мерзкой.
Бывает и благодатной.
На нашей Красноармейской
Была я ловильщик знатный.
Куда же я так спешила?
За мной, что ли, гнались волки?..
Начальственные машины,
Прекрасные были «Волги»!
Водилы не вороваты,
Водилы не виноваты,
Водить меня обучали
И были не староваты…
Среди трепотни гусарской
По нашей Москве покорной
Я мчалась в машине царской,
Такой безвозвратно черной…
Зачем я все вспоминаю?
Какого такого черта?
Москву, что ли, поливаю
В районе Аэропорта?..
Затем, что нехороши мы…
Что впадины нам, что горки…
…я плохо ловлю машины
В готовом на все Нью-Йорке.
А завтра снова – жди парома…
И Бруклин на исходе дня…
Придет машина в полвторого,
И – только видели меня!
Приеду к старикам на Брайтон,
Пойду с бабульками на бич…
Конечно, может, и не рай там.
Но – не московская же дичь.
Короткий сон. Потеря веса.
Неочевидный аппетит.
Паромчик тут. На кромке леса.
Потом поедет – полетит.
Ни выспаться, ни утопиться.
И не вода – аэрозоль.
Все тверже, все грубей копытца.
Одна железная мозоль.
Неблизко гавань. Плыли, плыли…
Все там же. Как я ни радей.
Что вспомнишь после? Только мили?
Или на берегу людей?
Я снова выступлю по роли,
Хотя боюсь, что выйду из…
Но завтра снова на пароме
Отправлюсь в город Сент-Луис…
И дальше, но пускай отвага
Не покидает нипочем
Того, кто полетит в Чикаго —
С одной гитарой за плечом.
Быть может, дихлофосом, дустом —
Остановить меня успеть?..
Но в воскресенье город Хьюстон
Приговорен. Там будем петь.
И главное. Безмерно рада.
Тут всех давно должно мутить.
Вот только Денвер (Колорадо)
Еще придется охватить.
Там, в понедельник, в ресторане…
Последний звук… последний бал.
Предупреждаю всех заране —
Кого паром мой задолбал.
…но скоро – снова за работу.
И смех и грех. И грязь, и мрак.
13-го, уж в субботу —
В Москве поэт де Бержерак.
Цветут – и крокусы, и слива
В Чикаго. Всем бы так цвести.
…До Мексиканского залива
Паромчик должен довезти…
В Чикаго озеро, не демо и не промо,
А просто озеро. Запомни, запиши.
А если кто-то не нашел себе парома —
Так ведь и в теле можно не найти души.
Так, до последнего патрона
Мы будем биться с темнотой…
Сегодня снова жду парома.
Чикаго – город непростой…
С Техасом говорить стихами…
Доставил и сюда паром.
Во лбу шумы не затихали —
Как марафонец с топором.
Вдохну отчаянно и хрипло,
Весенний воздушок сырой.
Моя издерганная скрипка —
Вот та воистину герой.
Была и у меня своя метода.
И я, теряясь в море новостей,
С чувствительною разницей в три года —
Когда-то родила на свет детей.
Но в день один и тот же, как будильник.
В конце апреля. Так, чтоб в Первомай —
Мужчина бы наполнил холодильник,
И – марш к роддому, деток принимай.
…Так было – лет назад почти что триста.
Сияло солнце. Плыл пасхальный мир.
Я не была женою декабриста,
и обувь у детей не знала дыр.
Сегодня вспомню об апрельском часе.
Мне весу было – 45 кило.
Спасибо, братцы, вам – Олегу, Асе.
Мне, как и обещалось, повезло.
Уснула под грозу, встаю с дождем.
Не слышно соловья или голубку.
Огромна лужа. Знаю – перейдем.
Что дождь промочит —
Выжмем, будто губку.
Ну что погода? Я же пилигрим.
Мне дождь как солнце.
Без стиха – ни шагу.
Перо отточим, рифму заострим.
Вставай, Планше,
Давай сюда бумагу.
…Кролик чугунный, эпический, давай-ка, меня вези.
Самой не добраться до поезда —
Мне, слабенькой и усталой.
И пусть никто не показывает мне Бондарчука вблизи…
Все-таки он металлический,
Не нравящийся мне малый.
Не тянет он на титана.
Странная голова…
Наподобие набалдашника.
…Голос полон дурной морали.
Из Бахчисарайского фонтана – играл бы, пока я жива.
Или Отелло – как папа.
Как они уже и играли…
Тогда вот так… я в Лейпциге была.
Как водится, я людям песни пела.
Ко времени едва-едва успела,
Прихрамывая, по перрону шла.
И вот, когда почти окончен кросс,
Я из иных времен встречаю фото:
Старинный черный тяжкий паровоз.
Угрюмый, но готовый для полета.
…В рабочем виде, дремлет на пути.
И сверху ящик с угольком
Искрится.
Вот-вот, пожалуй, может отойти,
Едва огонь, где надо – загорится.
Устало осмотрела уголок.
И вижу – камень и резьбу на камне.
И сверху так насыпан уголек…
И тут, боюсь, не хватит языка мне.
Я вижу ясно слово «Терезин».
И на вокзале, чистом и прозрачном —
Тот самый ветерок меня пронзил.
Окутал темным облаком барачным.
…Такое то барокко, мил-друзья,
Я в Лейпциге видала. Что ж, погуглим?..
Оно там есть. Бесшумно, не грозя —
Стоит и спит, заправленное углем.
Какой мы замок тут видали!
Мы в воду камушки кидали,
А он стоял на берегу —
Хорошенький до не могу…
Нафабрен и наштукатурен,
Весь отшлифован, окультурен…
Мостов и лестниц кутерьма,
И потаенная тюрьма…
…И тут же анекдот немецкий:
Вот тут-то офицер советский
Однажды ванну принимал…
Ну ванна-то – не криминал?..
Но так, похоже, веселился —
Что вниз насквозь и провалился,
На предыдущий, что ль, этаж…
Для замка – высший пилотаж.
И эту дикость на привале —
Еще впечатали в скрижали,
Чтоб каждый местный тут турист —
Попомнил, как наш брат игрист…
А в замке тот же самый климат…
И камни смертушки не имут.
Все те же камни, черт возьми.
А отшлифованы людьми.
Мне был бассейн термальный дан.
Таких бы нашим городам,
Немытым, непротертым,
Еще живым – но мертвым.
Германия – Восточная.
Задание – неточное.
И все мое сознание
Какое-то проточное…
Я задремала, мезами…
Меж нами, тонкими людьми,
Я тут дремлю открыто.
Простите уж пиита…
Вращайся же, мой скромный диск.
Не возвращайся, Отто Дикс,
В родимые поселки,
Где темень и осколки.
Ты был тут главный генерал.
Ты и остался – минерал,
Из здешних аметистов.
И нежен, и неистов.
Уехал, не отдал редут…
А вот меня в театр ведут —
Чего-то из балета…
Саксония и лето.
…Смотрю, как мой ровесник, полный сил —
Восходит в небо – как и попросил.
Как дедушка Глазков…
Как Леонардо…
Как прочие небесные тела —
Кому земная жизнь тесна была,
Художники иного авангарда…
Смотрю в слезах.
Но, как ни обнимай
…Того, кто переходит месяц май —
Не все пройдут вторую половину.
Не с каждого снимается вина.
И пальцу больно от веретена —
А замок спит. И переждет лавину.
Смотрю в окно – там полтора часа
Идет одно кино, где небеса —
Как пастбища нестриженых баранов.
Повсюду замки. Стены снесены.
И сбрызнуты луга, и зелены.
…Все спасены. Взлетает
Балабанов.
Вот любопытно.
Вот же ведь Москва.
И солнечно, и тополь, и трава.
Но уезжала – месяц как отсюда…
И щиколотка ныла,
Тихий факт.
Нога с ногою даже шла не в такт.
И, как всегда, в пути случилось чудо.
И перестала щиколотка ныть.
…И я могла ходить, летать и плыть.
С десяток городов – как на пуантах.
Играла на кифаре, как Гомер.
В музеях проводила свой замер.
И не желала знать о дилетантах.
Поскольку я-то профи, старый вепрь,
Которому любой не страшен ветр,
И грозы, и дожди, и континенты.
И щиколотка, что была в Москве,
Ни разу не мелькнула в голове —
Хотя бывали разные моменты.
Короче – все, молчала, день и ночь.
И я о ней забыла – дескать, прочь
Пошли, мои артрозы. Я об этом.
А щиколотка, темная душа,
Хотя и отсиделась, не дыша,
В Москве очнулась.
…Родина, с приветом!
Сегодня удивительно черно.
Темно ночное мирное окно.
И пух тяжелый не летит уже
На этом, на четвертом этаже.
Детей моих невидимый патруль.
Людей моих неведомый пароль.
Дверей моих сломавшийся замок.
…одни стихи приходят
под шумок.
* * *
Не увидела моя мама
Золотистого Амстердама.
Не успела. А как хотела…
Так хотела – мечтала прямо.
А была моя милая мама —
Самая настоящая дама,
Для которой все продавщицы
И раскладывали вещицы,
И разглаживали любовно,
Щебеча, как есть, поголовно.
А моя античная мама
Шла, несла себя – только прямо.
Папа мой и летал пониже,
И мечтал-то лишь о Париже.
Но Москва пустить не хотела,
Пока мама не улетела.
Улетела мама на небо —
И взять билеты бы, что ли, мне бы…
Погулять с отцом – не счастливо,
Но хотя бы – не сиротливо.
А не так, как было на деле.
А на деле – не углядели.
Я пишу это много позже.
На отца похожа, похоже.
Я сама себя укротила,
Но Москве моей не простила.
А чего я ей не простила?
Что родителей упустила.
