Людмила Мартьянова - Сонет Серебряного века. Сборник стихов. В 2 томах. Том 1

Как сладко грезить мне, что, вспенив море,
Я посещу туманный Альбион,
Где состязались мудро виг и тори,
И даже бури ведали закон!

Мечтать в ночи о важном разговоре
Вестминстерских часов,– услыша звон,
И о гробнице в лавровом уборе,
Где имя гордое прочту: Мильтон.

А ниже – Бард, или еще: Свобода.
И ясен мир заморского народа,
И как приближен дальний этот край!

Бестрепетный, железный пуританин,
Я верую в твой возвращенный рай,
Где даже дух твой – вечный Англичанин.

На лоб твой геометра полагая
Венок из терний, – вещую печаль,
Смиряясь, усмирил ты, Блэз Паскаль!
Пусть бездны зев грозит тебе, зияя.

Пронзенная Десница всеблагая
Коснулась глаз твоих, и дальний Граль
Провидел ты и лобызал скрижаль,
Еще горячую огнем Синая.

А в час отдохновений и побед
Вручал тебе свой циркуль Архимед,
И дух живил предвечный Архитектор;

Склонясь к листу, ты числил и чертил,
Но под твоим пером малейший сектор
О таинстве распятий говорил.

Едва теснины дольние расторг
Твой жгучий глаз и в далях безымянных
Витал,– скажи, избранный от избранных,
Кто о тебе подъял последний торг?

Кто, охмелевший бездной Сведенборг,
Встречал тебя на скалах первозданных,—
Денница ли с изгибом уст желанных,
Сулящий в дар свой ледяной восторг?

Как отвечал ты Князю искушений,
Воздвигнутый горе, к иным кругам
В обители лазоревых видений?

Но голос твой, завещанный векам,
Звучит темно и глухо о святыне,
Как колокол затопленный в пучине.

Спеша из края в край в раскрашенной карете,
Как кожу гибкий змей, меняя имена
И жесты важные, – Маэстро и жена,
Лоренца лживая, несутся к дальней мете.

Великий Кофта ли в пурпуровом берете,
Граф Феникс в бархате – быть может, Сатана?
Он сыплет золотом и зельями, – она
Глазами жгучими влечет в иные сети.

И золото всех стран за райский Пентагон
Рекой стекается, и, нимбом окружен,
Ты – чудо сам себе, волшебник Калиостро!

Но чу! Рожок звенит... Толпа ливрейных слуг
Снует бездельная... И мчит тебя, сам-друг,
Карета шестерней, малеванная пестро.

Покорно принял ты, как дар от муз,
Седых камней неизреченный груз,
Отторгнутых могуществом потопа.

Ты храм воздвиг, – но дряхлая Европа
Змеей бежит пророчественных уз.
Богам из глины молится француз
С покорным сладострастием холопа.

До наших дней непонятый чудак,
Как хороша твоих созданий свита:
Ведун Ламберт и томный Растиньяк,

И лик свирепый красного бандита!
Но слаще всех, возвышенный Бальзак,
Твой Андрогин крылатый – Серафита.

О, светлый день, едва на вешней прялке,
Дробясь, мелькнет лазоревая нить,
И пальцами холодными весталки
Подснежники ты в цепи станешь вить!

О, первый день, едва дохнут фиалки,
А над рекой слетятся, чтоб кружить
В священном танце, белые рыбалки,
И сердце вновь запросится любить!..

Но высока стена меж нами, дева,—
На камень налегла, хладея, грудь.
В глазах огни то нежности, то гнева,

А губы шепчут: «Уходи! Забудь!»
И на руках – лазурны и лиловы —
Цветы весны, как сладкие оковы.

Уж по кустам малиновок и славок
Весенний хор щебечет без конца,—
Плетут круги из прошлогодних травок,
И сладко бьются нежные сердца.

Взгляни: клювы острей твоих булавок,
В их горле медь и сила бубенца...
Приобрети нехитрый сельский навык
Узнать по песне каждого певца.

Ах, приготовь душе своей тропинки,
Где можно сбросить иго тайных мук
И позабыть о скорбном поединке

Безжалостно сплетенных страстью рук,
Когда сердца покорны и усталы,
Как две ладьи, гонимые на скалы.

Ты бархат глаз! Истомная кручина
Смешливой речи: «Брат, твоя сестра,
В саду тобой забытая вчера,
Заснула на скамейке у жасмина»...

Сменяет грусть насмешливая мина.
А я в ответ: «Душисты вечера,
Приветен сад и алых туч игра,
Но я хочу, чтоб ты была – едина.

Чтобы душе взволнованной моей
Твоя душа бездонное открыла,
Пока ты спишь в жемчужной мгле ночей.

Так я склоню далекие светила,
Едва, как маг молитвенно-немой,
Приближу твердь взыскующей трубой».

Как ягода кровавой белладонны,
Упало солнце. И вечерний гром
Прогромыхал над меловым бугром,
И зазмеился бледный лик Горгоны.

Перед крыльцом белели вдруг колонны,
И снова меркнул старый, тихий дом.
И лишь в окне над гофренным чепцом
Качала тень докучные поклоны.

Уснешь ли ты? Скажи – твоя мечта
По-прежнему крылата и чиста?
Иль грозный лик дохнул своей отравой

И сон бежит отяжелевших век,
И грезишь ты, как в оный день Лукавый,
Нас проклянув, соединил навек?

Весна спешит, и быстрокрылых лет
Никто – увы! – остановить не может.
Я весело колол последний лед, —
Последний ландыш сердце мне тревожит!

И каждый цвет склоняет в свой черед
Усталый взор – да солнце приумножит
И расцветит и возлелеет плод.
Благословен, кем круг Господень прожит!

Но никогда с беспечностью жены
Ты не сомкнешь кольца своих объятий,
И двое мы – предатели весны.

О, шепоты безрадостных заклятий!
Вы, губы нег, язвите горячей
Полудня обеспложенных степей!

На высоте, на снеговой вершине,
Я вырезал стальным клинком сонет.
Проходят дни. Быть может, и доныне
Снега хранят мой одинокий след.

На высоте, где небеса так сини,
Где радостно сияет зимний свет,
Глядело только солнце, как стилет
Чертил мой стих на изумрудной льдине.

И весело мне думать, что поэт
Меня поймет. Пусть никогда в долине
Его толпы не радует привет!

На высоте, где небеса так сини,
Я вырезал в полдневный час сонет
Лишь для того, кто на вершине.

Багряная печальная луна
Висит вдали, но степь еще темна.
Луна во тьму свой теплый отблеск сеет,
И над болотом красный сумрак реет.
Уж поздно – и какая тишина!

Мне кажется, луна оцепенеет:
Она как будто выросла со дна
И допотопной розою краснеет.

Но меркнут звезды. Даль озарена.
Равнина вод на горизонте млеет,
И в ней луна столбом отражена.
Склонив лицо прозрачное, светлеет
И грустно в воду смотрится она.

Поет комар. Теплом и гнилью веет.

Рассыпался чертог из янтаря,—
Из края в край сквозит аллея к дому.
Холодное дыханье сентября
Разносит ветер по саду пустому.

Он заметает листьями фонтан,
Взвевает их, внезапно налетая,
И, точно птиц испуганная стая,
Кружат они среди сухих полян.

Порой к фонтану девушка приходит,
Влача по листьям спущенную шаль,
И подолгу очей с него не сводит.

В ее лице – застывшая печаль,
По целым дням она, как призрак, бродит
А дни бегут... Им никого не жаль.

Я девушкой, невестой умерла.
Он говорил, что я была прекрасна,
Но о любви я лишь мечтала страстно,—
Я краткими надеждами жила.

В апрельский день я от людей ушла,
Ушла навек покорно и безгласно —
И все ж была я в жизни не напрасно:
Я для его любви не умерла.

Здесь, в тишине кладбищенской аллеи,
Где только ветер веет в полусне,
Все говорит о счастье и весне.

Сонет любви на старом мавзолее
Звучит бессмертной грустью обо мне,
А небеса синеют вдоль аллеи.

Громады гор, зазубренные скалы
Из океана высятся грядой.
Под ними берег, дикий и пустой,
Над ними кондор, тяжкий и усталый.

Померк закат. В ущелья и провалы
Нисходит ночь. Гонимый темнотой,
Уродливо плечистый и худой,
Он медленно спускается на скалы.

И долгий кряк, звенящий крик тоски,
Вдруг раздается жалобно и властно
И замирает в небе. Но бесстрастно

Синеет море. Скалы и пески
Скрывают ночь – и веет на вершине
Дыханьем смерти, холодом пустыни.

Тебя зовут божественною, Мира,
Царицею в созвездии Кита.
Таинственная, как талисманы Пирра,
Твоей недолгой жизни красота.

Ты, как слеза, прозрачна и чиста,
Ты, как рубин, блестишь среди эфира,
Но не за блеск и дивные цвета
Тебя зовут божественною, Мира.

Ты в сонме звезд, среди ночных огней,
Нежнее всех. Не ты одна играешь,
Как самоцвет: есть ярче и пышней.

Но ты живешь. Ты меркнешь, умираешь —
И вновь горишь. Как феникс древних дней,
Чтоб возродиться к жизни – ты сгораешь.