Константин Бальмонт - Том 4. Стихотворения

Три терема были у нас златоверхие,
В одном расцвечается Солнце багряное,
В другом зазеркалился Месяц серебряный,
По третьему зерна из звезд.
Где легкия санки с полозьями звонкими?
Куда с колокольчиком скрылись бубенчики?
До этого царства дорога обрывная,
И гулкий обрушился мост.

Один только путь сохранен необманчивый,
Смотреть по-орлиному в Солнце багряное,
Смотреть по-русалочьи в Месяц серебряный,
Молиться к звезде в вышине.
Тогда оживляются берег и озеро,
Все гулкое Море цветет синецветами,
И ты, златовенчан, проходишь три терема,
В обрызганном сказками сне.

Храню я три терема, те златоверхие,
Вот гость на крыльце, с огневыми зеницами,
В руках его бубен, как Месяц восполненный,
Вкруг бубна – из звезд бубенцы.
Велит мне брататься с цветами и птицами,
Венчаться велит полевым колокольчиком,
Надречных набрать златоцветных бубенчиков
И бросить во все их концы.

Вещательно-веская сила есть в числах,
В них много для нас говорящих примет.
Так в мощных клыках мастодонта обвислых
Тревожно читаем мы тысячи лет.

Тринадцать – то лунная месяцев смена,
Двенадцать – юнейший – есть солнечный счет.
Все числа нам повесть и волны и пена,
По числам вся жизнь круговая течет.

И как бы не знали велений скрижали
И Море и Звезды и Солнце с Луной, –
Когда семицветно лучи заиграли,
Пред тем как возникнуть – Державой одной?

И как бы не знала Верховная Чаша
Всех капель кипящих – в ней – силы живой?
В псалме числовом их – симфония наша,
В их взрывах – нам буря, магнит вихревой.

Не все в письменах мы прочтем достоверно,
Не только здесь блески, – и смутная темь.
Мне светит, в своем начертаньи размерно,
На Северном небе горящее семь.

Издревле свирель семикратно напевна,
Звучит в ней – с созвездий пришедший к нам звон.
И то, что неделя в веках семидневна,
Не прихоть – целительно-верный закон.

Чтоб дух не обуглился в зодческом зное,
Шесть творческих взмахов – и отдых, седьмой.
Об этом гласит нам созвездье родное
Всего лучезарнее – белой зимой.

Пять чувств – хоровод. У поэта шестое
Есть творчество памяти в видящем сне.
Седьмое же в царство ведет золотое,
К цветку голубому в творимой стране.

Бывают минуты, – я вижу все звенья,
Я помню все путы несчетных темниц.
И как я разбил их стезей воплощенья
И новой дороги до новых станиц.

От часа додневья, от лика медузы,
В себя восприявшей лазоревый крест,
Я ведал восторги и сбрасывал узы,
Я принял все жертвы столетий и мест.

И разве я не был змеей семиглавой,
Как воды горели и воздух был рдян?
Я мыслю об этой поре величавой,
Когда мне приливный гудит Океан.

И разве не стал я малиновкой серой,
Явившей, что сердце ея из огня?
Цепь ликов прошел я – и полною мерой
И поступью тигра – и ступью коня.

Откуда бы взял я всю редкостность клада
Несчитанной страсти ко всем существам?
Все было мне нужно. И вот еще надо
Иной камнеломни, чтоб выстроить храм.

Когда упадают дремотно ресницы
И я в многозоркую ночь ухожу.
Поют и поют голубыя мне птицы,
Что новую нужно пробить мне межу.

Сребролунный горит подоконник,
Говорит хрусталями окно.
Благовонный качается донник,
Сновидение манит на дно.

Хороши удлиненный кисти,
Голубыми качает один.
А другой, легковейно-душистей,
Как кропило дремотных куртин.

Новолуннею полночью сонной
Их кадильницы знают свой срок.
С их пахучим дыханьем созвонный,
Шевелит их кусты ветерок.

Доглядеть бы всю тайну их взгляда,
Додышать бы цветочную кровь,
Досказать бы созвездьям – что надо,
Чтоб приснилось желанное вновь.

Додремать все томленье разлуки,
Чтобы любящий вновь был любим,
И дождаться, чтоб милыя руки
Дотянулись объятьем своим.

Потянул ветерок по деревьям,
Переметны шуршанья в ветвях,
К оснеженным безвестным кочевьям
Заскользил я в проворных санях.

Парусами – вздуваются тучи,
Как ладьи – сгроможденья снегов.
И лучи упадают, певучи,
На зубчатыя кровли домов.

От семи легконогих оленей
Под Луной поднимается пар.
Я доехал. Раскрытый сени.
Вот он, звон наливаемых чар.

«Заждались», говорят. «Не впервые.
Никогда не торопишься к нам».
И поют мне глаза голубые,
Что конец здесь тоске и ветрам.

Мы пируем в высоком чертоге,
Наливаем мы Солнце в хрусталь.
А Луна, закрепись на пороге,
Серебрит океанскую даль.

Не стукнет, не брякнет, а угол темней.
И видно, по спуску немых ступеней,
Что час наступает продольных теней.

Не скажет, не спросит, а слышится вздох.
Росой зазвездился сереющий мох.
И явственен в сердце глаголящий Бог.

Густеет влиянье таинственных сил.
В душе колебанье незримых кадил.
И путь свой крылом козодой зачертил.

Померк доснявший узорный балкон.
В селе отдаленном смолкающий звон.
Глубокою синью налит небосклон.

За садом белеет прохладою луг.
Дневныя свершенья – законченный круг.
На небе мерцание гроздий и дуг.

Так скоро за первой Вечерней Звездой
Верховные кони сверкнули уздой,
И Серп Новолунний взошел над водой.

Ладьей отразился в зеркальном пруду.
Все стройно и цельно в своем череду.
В осоке шуршанье, в ней ветер в бреду.

В ней старыя мысли проснулись опять.
Змеиные стебли никак не унять,
И возле шуршащих зазыбилась гладь.

Прямится змеиный – не выпрямлен рост.
А тихая поступь умноженных звезд
Уж Млечный повсюду обрызгала мост.

Кто хочет, пусть дремлет. Кто может, пророчь.
Лавинная мгла залила узорочь.
Всемирно мерцает безгласная Ночь.

Я всегда убаюкан колыбельною песней,
  Перед тем как в ночи утонуть,
Где, чем дальше от яви, тем странней и чудесней
  Открывается сказочный путь.
В дни как был я ребенком, это голос был няни,
  Уводивший меня в темноту,
Где цветы собирал я для певучих сказаний,
  Их и ныне в венок я сплету.
В дни как юношей был я, мне родныя деревья
  Напевали шуршаньем вершин,
И во сне уходил я в неземныя кочевья,
  Где любимый я был властелин.
А поздней и позднее все грозней преступленья
  Завивали свой узел кругом.
Но слагала надежда колыбельное пенье
  И журчала во мне родником.
И не знаю, как это совершилось так скоро,
  Что десятки я лет обогнул.
Но всегда пред дремотой слышу пение хора,
  Голосов предвещающих гул.
А теперь, как родная так далеко Светлана,
  И на чуждом живу берегу,
Я всегда засыпаю под напев Океана,
  Но в ночи – на родном я лугу.
Я иду по безмерным распростертым просторам,
  И, как ветер вокруг корабля,
Возвещают мне реки, приближаясь к озерам,
  Что бессмертна Родная Земля.
А безмерная близко расплескалась громада,
  И всезвездный поет небосвод,
Что ниспосланный путь мой весь измерить мне надо
  И Светлана меня позовет.

Птицебыстрая, как я,
  И еще быстрее.
В ней был вспевный звон ручья
  И всегда затея.
Чуть ушла в расцветный сад,
  С нею я ребенок,
Вот уж в дом пришла назад,
  Целый дом ей звонок.
Утром, чуть в лугах светло,
  Мне еще так спится,
А она, вскочив в седло,
  На коне умчится.
Бродят светы по заре,
  Чада ночи древней.
Топот брызнул на дворе,
  Он уж за деревней.
Сонной грезой счастье длю,
  Чуть дрожат ресницы.
«Ах, как маму я люблю,
  Сад наш – сад Жар-Птицы!»
Долгий, краткий ли тот срок,
  Сны всегда – обновы,
А к крыльцу уж – цок-цок-цок,
  Скок и цок подковы.
Вся разметана, свежа,
  Все в ней – воскресенье.
Разве только у стрижа
  Столько нетерпенья.
«Ты куда же в эту рань,
  Мама, уезжала?»
В губы чмок, – и мне, как дань,
  Ландышей немало.
«Ну, скорее день встречай»,
  Я бегу веселый.
Как хорош душистый чай,
  На сирени пчелы.
Мать веселия полна,
  Шутками прекрасна.
С ней всегда была – весна
  Для зимы опасна.
Только вздумаешь взгрустнуть, –
  У нея лекарство –
Мысль послать в лучистый путь,
  В радостное царство,
«Ты чего там приуныл?
  Морщить лоб свой рано».
И смеется, смех тот мил,
  Плещет фортепьяно.
Знал я в ранних тех мечтах,
  Как без слов любовен
Храмовой ручьистый Бах,
  Вещий дуб, Бетховен
Как возносит в высоту,
  Уводя из плена,
Шуман, нежащий мечту,
  Лунный взлет Шопена.
Как пленительно тонуть
  В Моцарте и Глюке.
И обнять кого-нибудь
  Странно жаждут руки.
Как в родную старину
  Мчит певучий Глинка.
С ними к творческому сну
  Льну и я, былинка.
Сладко в память заглянуть,
  В глубь такой криницы,
Где подводный виден путь
  К сказке Царь-Девицы.
Так предвидя, угадать
  Сказ о дивном зельи
В жизни может только мать,
  Мудрая в весельи.
И поздней, как дни, созрев,
  Меньше дали света,
Превращать тоску в напев
  Кто учил поэта?
Был иным я утолен,
  Знал иныя жажды,
Но такой лучистый сон
  Снится лишь однажды.