на расстоянии челюсти сводило.
Глядя на Чинарика, тощая баба на возу тоже жмурилась, жалобно кривила рот и сплевывала обильную слюну. Словно бы не беспризорный жевал ядовитую зелень, а она сама. Ее толстая дочка смотрела на Чинарика, открыв от любопытства рот, даже про больной зуб забыла.
— Уйди с глаз долой, — не выдержала баба, почувствовав во рту страшную оскомину. — Ведь железное устройство надобно иметь заместо кишок, а он жрет, аж захлебывается от удовольствия. Уйди, саранча чумазая.
Спичка подтолкнул Пашку локтем, и они на карачках стали пробираться к телеге.
— Эх тетя, тетя, — укоризненно сказал Чинарик, незаметно подмигнув Спичке. — Темная ты еще, ничего не понимаешь. В одном яблоке пользы больше, чем в целой свинье...
Чинарик старательно и медленно, словно смакуя, доел яблоко, бросил огрызок под лошадиные копыта и неторопливо, с достоинством удалился.
Страдал он не зря: только успел раствориться в толпе, как баба спохватилась — из телеги, даже не пикнув, исчез поросенок вместе с мешком.
Баба на весь базар заревела утробным голосом:
— Ограбили!.. Разбой!.. Ловите!..
А поросенок был уже далеко — уютно покоился в канаве, на краю которой, весело болтая грязными босыми ногами, отдыхали ловкие похитители.
Угрызений совести Пашка не чувствовал — так и надо жадной бабе, не будет с телеги спихивать и обзывать по-всякому. А главное, благодаря этому поросенку Пашку приняли в блатную республику без рекомендаций и испытательного срока. Даже Дылда, всегда к нему враждебно относившийся, ничего не сказал, только авансом подзатыльник влепил, чтобы к президенту почтение имел.
Хотел Пашка сдачи сдать, но удержался — ради выполнения такого ответственного задания можно и стерпеть.
— Нынче пошамаем! — длинно шмыгнул носом Чинарик, словно наслаждаясь вкусным духом жареного поросенка.
— Какая это еда на всю республику? — скривился Спичка. — Если бы целая свинья, а то поросенок. Достанется по куску раз только и чавкнуть. Вот бы Чугунок поделился с нами своим элексиром! Про жратву тогда и думать не надо.
— А что? — охотно откликнулся Чугунок. — Глотнул из пузырька — и топай на базар прозрачный, как хрусталь!
Ребята стали хихикать, толкаться локтями, представляя, как чумазый Чугунок, которого и в детской колонии, и на «Фултоне» умываться силком водили, вдруг станет прозрачный, как хрусталь.
— И вот иду я, прозрачный, по базару! — размечтался Чугунок, не замечая насмешек. — Вижу сметану, хвать — и сожрал целый горшок. Рядом пышки на сале — тащу весь противень. Хватаю кус сала, огурцов с помидорами. Нажрался до отвала и иду на вокзал, лезу под лавку дрыхнуть. Патрули ходят, храп слышат, во все зенки глядят, а я знай себе сплю. Продрал глаза — и опять на базар.
— Пустяшный ты фрайер, Чугунок! — брезгливо сказал Спичка, душа которого жаждала, кроме сытости, еще чего-то. — Ну, какой интерес? Жри да спи, опять нажрался — сиди в лопухах под забором.
— Кончай митинговать, пацаны! — скомандовал Дылда. — Бери поросенка, потащили.
Ребята подхватили мешок и припустили рысцой в сторону вокзала. Нырнув под дощатую платформу, вылезли возле багажного сарая, через дыру в заборе выбрались на пустырь, где разместилась блатная республика.
Что ожидало тут Пашку, как повернутся события?
Игра
Место было мрачное, неприглядное.
Когда-то здешние воротилы — нижегородские купцы — начали строить тут церковь, но грянула германская война, и стало не до церквей. Остались на пустыре сопревшие бревна, груды размокшего кирпича, залитые тухлой водой ямы да полуразвалившийся сарай с дырявой крышей.
Рядом, в десяти шагах, шумела станция, галдел базар, а здесь тишина, как на кладбище. «Воспитателям с “Фултона”, — подумал Пашка, — пришлось бы искать сбежавших ребят до морковкиного заговенья».
«Как вернуть мальчишек на пароход?» — ломал голову Пашка.
Всего день, как ребята сбежали с «Фултона», а их будто подменили: напропалую хвастались друг перед дружкой своими похождениями, в руках Дылды откуда-то появилась не самодельная, а фабричная колода засаленных карт — не иначе как умыкнул у зазевавшегося торгаша на базаре.
Пока Спичка и Вобла искали дрова для костра, чтобы поджарить поросенка, покорно ожидавшего в углу сарая своего смертного часа, Дылда затеял с остальными игру. Растасовав карты, положил на кон вынутый из-за пазухи кусок мыла.
Ребята так и ахнули. Белье на «Фултоне» стирали в щелоке, который матросы в кочегарке из золы варили, а мыла на всю колонию было три куска.
А тут Дылда, как фокусник, вынул целый — не вонючий и не обмыленный — кусок, да такой большой, каких Пашка раньше и не видывал. Спросил Дылду, где он взял мыло.
— Да его там целый ящик, только нам не дают, скупердяи, — хмыкнул Дылда, передразнил: — Не кради, не кури, со взрослыми здоровайся. Сами воруют, а другим не дают, фрайера...
Договорить, где взял мыло, Дылда не успел. Рядом упала длинная тень, ребята вскинули головы и оторопели — перед ними, откуда только взялся, стоял парень в солдатской рубахе распояской, в сползающих с живота галифе и босой. Зеленый мятый картуз чудом держался на затылке, в зубах дымилась самокрутка.
Пашка вспомнил, что видел парня на базаре, когда разговаривал со Спичкой, и еще тогда он чем-то не понравился ему — ничего не покупал, не маклачил, а все присматривался, будто искал кого.
— Ну и ну! — парень взял кусок мыла и подбросил его в руке, словно взвешивая.
— Отдай, фрайер! — закричал Дылда, угрожающе сунул руку в карман.
Подняв его за шкирку, парень ловко вытащил из кармана президента блатной республики нож, прихваченный из столовой на «Фултоне», небрежно бросил в яму с водой.
Дылда принялся устрашающе вращать глазами и шипеть:
— Зарежу, все равно зарежу, гад! Век свободы не видать...
Парень отпустил воротник, с шиком сплюнув, сказал миролюбиво:
— Дурак! Я же не лягавый, не сыщик. Я тоже романтик блатной жизни!
— Чего тогда хватаешься? — уверился Дылда, что перед ним свой. — Отдай мыло, не купил.
Парень передвинул картуз с затылка на лоб, опять подкинул кусок в руке:
— По нашим героическим временам — неоценимая вещь. Может, сыграем? — кивнул он на рассыпанные карты.
— А чего ставишь? — сразу загорелся Дылда.
Парень на мгновение задумался — и вынул из кармана револьвер. Никогда не отличавшийся смелостью Дылда уже хотел «рвать когти».
— Чего испужался? Он незаряженный, — успокоил его парень. — В буру, штос, очко?
— Очко! — решился Дылда, как завороженный глядя на вороненый револьвер.
Усевшись на землю, парень по-турецки подвернул ноги и начал тасовать карты.
Очко — игра примитивная, только на удачу и надейся, а она, как известно, штука капризная.
На этот раз Дылде не повезло — кусок мыла перекочевал в карман удачливого соперника. Дылду охватил отчаянный азарт:
— Давай еще! На кон себя ставлю. Проиграю — хоть режь, хоть шестеркой буду!
— На кой я тебя резать буду? — ухмыльнулся парень. — И слуга мне на кой черт?
— Дылда у нас президентом, — важно вставил Чинарик. — Он в нашей блатной республике самый главный, что прикажет, то и делаем.
— Ну, давай на должность! Давай на кресло! — голос Дылды дрожал от возбуждения.
Глаза парня озорно блеснули. Он перекрестил пупок и сдал Дылде карту. Свою выбросил на траву мастью вверх. Карта пришла угрожающая — валет.
Пашка обрадовался — пусть лучше президентом Дылда останется. По всем замашкам парень был — отъявленный урка, такой мигом из беспризорников шайку сколотит.
— Давай! — сказал Дылда, раздувая ноздри.
Вторую карту он прикрыл первой и стал осторожно тянуть ее за
