и сам полковник Ревир, еще не сделал ни одного выстрела по врагу.
— Утверждается, полковник, — твердо сказал Уодсворт, — что ваш гарнизон состоял из фиксированного числа людей, однако в заявки на пайки систематически включались тридцать несуществующих канониров.
Ревир снисходительно улыбнулся, словно уже слышал все это раньше.
— Систематически, — с насмешкой повторил он. — Систематически, говорите? Длинными словами врага не убьешь, генерал.
— Еще одно длинное слово, — сказал Уодсворт, — это казнокрадство.
Теперь обвинение было высказано вслух. Слово повисло в пыльном воздухе. Утверждалось, что Ревир заказывал лишние пайки, которые затем продавал для личной выгоды, хотя Уодсворт и не произнес это обвинение целиком. В этом не было нужды. Полковник Ревир посмотрел в лицо Уодсворту и печально покачал головой. Он повернулся и медленно подошел к девятифунтовой пушке, стоявшей в глубине склада. Орудие было захвачено при Саратоге, и теперь Ревир провел по его длинному стволу умелой, широкой ладонью.
— Годами, генерал, — тихо заговорил он, — я преследовал и продвигал дело свободы. — Он смотрел на королевский вензель на казенной части орудия. — Когда вы, генерал, учились по книжкам, я мчался в Филадельфию и Нью-Йорк, чтобы нести идею свободы. Я шёл на сознательный риск быть схваченным и оказаться в тюрьме ради нашего общего дела свободы. Я сбрасывал тюки с чаем в Бостонскую гавань и скакал во весь опор, чтобы предупредить Лексингтон о том, что британцы начали войну. Тогда мы и встретились впервые, генерал. В Лексингтоне.
— Я помню это, — начал Уодсворт.
— И я рисковал благополучием моей дорогой жены, — горячо прервал его Ревир, — и будущим своих детей, служа делу, которому я безгранично предан, генерал. — Он обернулся и посмотрел на Уодсворта, стоявшего в столпе солнечного света, падавшего из широкой распахнутой двери. — Я с самого начала был патриотом, генерал, и я реальными делами доказал свой патриотизм.
— Никто и не предполагает…
— Нет, предполагают, генерал! — с внезапной страстью воскликнул Ревир. — Они предполагают, что я нечестный человек! Что я стану воровать у дела, которому посвятил всю свою жизнь! Это майор Тодд обвинил меня, не так ли?
— Я не вправе разглашать…
— Вам и не нужно, — язвительно бросил Ревир. — Это совершенно точно майор Тодд. Я ему не нравлюсь, генерал, и я сожалею об этом, как и о том, что майор ни черта не смыслит в том, о чем говорит! Мне сообщили, генерал, что тридцать человек из ополчения округа Барнстабл направлены ко мне для обучения артиллерийскому делу, и я соответственно заказал на них пайки. А потом майор Феллоуз по своим причинам, генерал, по своим веским причинам, задержал этих людей, и я все это объяснил, но майор Тодд не из тех, кто прислушивается к голосу разума, генерал.
— Майор Тодд — человек усердный, — сурово сказал Уодсворт, — и я не утверждаю, что это он выдвинул жалобу, а лишь то, что он в высшей степени рачительный и достойный офицер.
— Выпускник Гарварда, я полагаю? — резко спросил Ревир.
Уодсворт нахмурился.
— Не думаю, что это имеет отношение к делу, полковник.
— Уверен, что не думаете, но майор Тодд все равно неверно понял ситуацию, генерал, — сказал Ревир. Он сделал паузу, и на миг показалось, что его негодование вот-вот разразится с яростью грома, но вместо этого он улыбнулся. — Это не казнокрадство, генерал, — сказал он, — и я не сомневаюсь, что проявил небрежность, не проверив книги, но ошибки случаются. Я сосредоточился на том, чтобы сделать нашу артиллерию боеспособной, генерал, боеспособной! — Он подошел к Уодсворту, понизив голос. — Все, о чем я когда-либо просил, генерал, — это шанс сражаться за свою страну. Сражаться за дело, которое я люблю. Сражаться за будущее моих дорогих детей. У вас есть дети, генерал?
— Есть.
— И у меня. Милые создания. И вы думаете, я бы рискнул именем своей семьи, их репутацией и делом, которому я предан, ради тридцати буханок хлеба? Или ради тридцати сребреников?
Еще будучи школьным учителем, Уодсворт научился судить о своих учениках по их поведению. Мальчики, как он обнаружил, редко смотрели в глаза начальству, когда лгали. Девочек было куда труднее раскусить, но мальчики, когда врали, почти всегда выглядели неуверенно. Их взгляд блуждал. Но взгляд Ревира был тверд, лицо серьезно, и Уодсворт почувствовал огромное облегчение. Он сунул руку под мундир и достал сложенную и запечатанную бумагу.
— Я надеялся, что вы убедите меня, полковник, ей-богу, надеялся. И вы это сделали. — Он улыбнулся и протянул бумагу Ревиру.
Глаза Ревира заблестели, когда он взял предписание. Он сломал печать и развернул бумагу. Это было письмо, написанное Джоном Эвери, заместителем секретаря Государственного совета, и подписанное генералом Соломоном Ловеллом. Письмо назначало полковника Пола Ревира командиром артиллерийского обоза, который должен был сопровождать экспедицию в Маджабигвадус, где ему приказывалось сделать все, что в его силах, чтобы «пленить, убить или уничтожить все силы неприятеля». Ревир перечитал предписание, затем утер щеку.
— Генерал, — сказал он, и голос его дрогнул, — это все, чего я желал.
— Я рад, полковник, — тепло ответил Уодсворт. — Вы получите приказы позже сегодня, но я могу сообщить вам их суть уже сейчас. Ваши пушки следует доставить на Длинную пристань для погрузки, и вы должны взять из общественного погреба столько пороха, сколько вам потребуется.
— На это нужно разрешение Шубаэля Хьюза, — рассеянно сказал Ревир, все еще читая предписание.
— Шубаэля Хьюза?
— Помощника шерифа, генерал, но не беспокойтесь, я знаю Шубаэля. — Ревир аккуратно сложил предписание, затем смахнул слезу и шмыгнул носом. — Мы пленим, убьем и уничтожим их, генерал. Мы заставим этих красномундирных ублюдков пожалеть, что они вообще отплыли из Англии.
— Мы, безусловно, изгоним их оттуда, — с улыбкой сказал Уодсворт.
— Не просто изгоним этих чудовищ, — мстительно произнес Ревир, — мы их перережем! А тех, кого не убьем, генерал, мы проведем через город и обратно, просто чтобы дать народу возможность показать британцам, как им рады в Массачусетсе.
Уодсворт протянул руку.
— Буду рад служить с вами, полковник.
— Буду рад разделить с вами победу, генерал, — сказал Ревир, пожимая протянутую руку.
Ревир проводил Уодсворта взглядом, а затем, все еще держа предписание, словно святой Грааль, вернулся во двор, где Джосайя Флинт подмешивал масло в пюре из репы.
