Эти глубокие познания нисколько не впечатлили Ампаро.
Она продолжала:
— А ты знаешь, по каким признакам они находят подходящего для боя быка?
Его руки разгребали соленую воду.
— Не знаю. Но хотел бы узнать. Расскажи мне.
— Они собирают быков с finca[102] в огромные стада — пятьдесят быков, сто быков, чудовищная масса чудовищных зверей, — затем пастухи гонят их, хлещут кнутами, кричат, дразнят, пока все быки не делаются единым целым, единым разумом, единой душой, одним диким целеустремленным существом, несущимся сломя голову вперед, не разбирая дороги. Если им встретится на пути пропасть, они прыгнут в пропасть и погибнут все до единого. Если на пути встанет море, они бросятся в море и утонут, все как один.
Несмотря на мощный отвлекающий момент, Тангейзер обнаружил, что рассказ его захватил. Она сделала паузу и смотрела на него, пока не убедилась, что это действительно так. Тогда она продолжила:
— Но от этого громадного стада, от единого существа, несущегося в никуда по залитой закатным солнцем багровой равнине, наконец отделяется один бык. Один бык, который не побежит с остальными в никуда, в пропасть, в море. Он не боится погонщиков, не боится их кнутов. Он отделяет свое сердце, свой разум, свою душу от безумного бега большинства. Он бежит отдельно, он бежит сам по себе, туда, куда решит сам.
У Тангейзера перехватило дыхание при мысли о подобном зрелище, при мысли о подобном существе.
— Потрясающе, — произнес он. — Значит, он и есть тот бык, с которым будут сражаться.
Ампаро отрицательно покачала головой. Она придвинулась ближе, пригвоздила его к месту взглядом разноцветных глаз, и он осознал, что она далеко не заурядный рассказчик.
— Он может оказаться боевым быком, — сказал она. — Поэтому загонщики гонят его дальше, дальше в горы, подальше от его собратьев, прочь от всех быков, каких он знает. И они бросают его там, потерянного, одинокого, в незнакомой новой земле, а потом уходят. — Она вскинула руку к какому-то далекому горизонту.
И снова сделала паузу, глядя на него. Затем она отодвинулась назад.
— Через неделю загонщики возвращаются обратно, чтобы найти быка. Если он сделался худым, вялым и пугливым, если он бежит от них прочь, потому что боится, или же к ним, потому что ему одиноко, они тут же убивают его своими копьями и едят на ужин его мясо. — Ампаро улыбнулась. — Но если он сильный, лоснящийся и гордый, если ест много травы, стоит неподвижно, пристально глядя на них, сопит и гневно взбивает копытами пыль, будто они вторглись в царство, им не принадлежащее, где их не ждут, тогда они знают наверняка. — Она кивнула. — Тогда они знают наверняка, что вот он и есть боевой бык.
Тангейзер не знал, плакать ему или смеяться, но в любом случае это было бы выражением невыразимой радости. Он понял, что любит это необычное животное, неведомое, но живущее в глубине его сердца, он мысленно видел, как этот бык возвышается над ним. И казалось, даже там — в его собственном воображении — бык этот может опрокинуть и затоптать его, если он будет смотреть на него слишком долго.
— Удивительная история, — сказал Тангейзер. — У такого быка хватает силы духа, чтобы не жить — и не умирать — с остальным стадом. Подобным поведением он ставит себя в один ряд с теми, кто отмечен роком.
Ампаро подняла руку и утерла уголок глаза.
— Эта вода щиплется, — сказал она, смущенная.
Она улыбнулась совсем по-кошачьи, и он хмыкнул:
— Но вот скажи мне, как же они загоняют этого потрясающего быка на plaza de toros?[103]
— Загонщики знают способ. Говорят, единственный, кто понимает быка лучше, чем загонщик, только рексонеадор[104] — и в тот миг, когда убивает его.
— Господи, — произнес он, внезапно догадываясь. — Ты своими глазами видела, как выбирают быка.
— Мой отец был загонщиком.
— Был?
— Он нашел одного быка, который захотел сражаться прямо в горах, а не на plaza.
Тангейзер воспринял это молча. Он думал, не тот ли это бык, который оставил отметину у нее на лице. Ему хотелось думать, что это бык, а не — как он предполагал раньше — кулак какого-то негодяя. Но он не стал спрашивать.
— Так, значит, ты тоже из номадов, — сказал он.
— Номадов?
— Тех, кто постоянно кочует с места на место, считая, что у него нет дома.
Она прикоснулась к левой груди и сказала:
— Дом здесь. — Затем дотронулась до груди Тангейзера и добавила: — И здесь. — Пока Тангейзер размышляя, не было ли это эротическим предложением, она спросила: — А где твой отец?
— Очень далеко отсюда, в северных горах, — ответил он.
— Ты его любишь?
— Он научил меня ковать сталь, — сказал Тангейзер. — Научил правильно разводить огонь, понимать, что означают оттенки раскаленного железа, научил ухаживать за лошадьми, научил быть честным, научил бесконечному множеству других вещей, лучшие из которых я позабыл, а он — нет.
— Так, значит, он жив.
— У меня нет причин предполагать обратное. Он всегда был крепкий, как вол. Или какой-нибудь из твоих быков. Я не видел его десять лет, — сказал Тангейзер. — А он не видел меня в три раза дольше.
— Не понимаю.
Тангейзер расправил плечи и поднял глаза к лазурному небу. Аббас тоже вызывал его на воспоминания, но тогда он воспротивился. Сейчас не станет.
* * *
После того как он уволился из полка янычаров, он забрал скопившееся за десять лет жалованье, которое до сих пор некуда было тратить, купил лошадь, подбитый мехом кафтан и отправился на север: через христианские земли, принадлежащие султану Сулейману, через болота Восточной Венгрии к Фагарашским горам и, наконец, в родную деревню.
Тангейзер, или же, как его звали в те дни, Ибрагим Рыжий, сразу же отправился в кузницу, где обнаружил нового перворожденного сына, который мастерски подковал ему лошадь, выказывая должное почтение высокому господину. Вот тогда он осознал, насколько он выше по своему положению этих людей, живущих в диких горах. Положению, на которое его вознесла Оттоманская империя. Он заметил в саду мать мальчика, симпатичную женщину, не изнуренную тяжкой работой. У мальчика был еще младший брат. Их отец вернется на закате, да, его зовут Кристофер. Было совершенно очевидно по той теплоте, с которой говорил мальчик, что он очень любит и уважает отца.
Ибрагим вернулся следующим утром; Кристофер был дома, его отец.
Ибрагим видел его лицо, когда мир был еще юным, когда он был Матиасом, сыном кузнеца, когда волосы его матери были цвета меди, когда Бритта пела «Ворона», играя с Гердой в саду. Кристофер похлопал тогда юного Матиаса по спине и отправился по фермам — посмотреть, нет ли кузнечной работы, а сыну велел позаботиться о женщинах. А Матиас не сумел, хотя и старался.
