в пользу живых.
Ранние годы Генриха сделали его подозрительным и осторожным, и восшествие на престол не ослабило этих черт. Эдмунд Дадли, изучавший право в «Грейс-Инн» и ставший позже шерифом Сассекса, был человеком, с которым он сразу почувствовал духовное родство; к тому же у Дадли был соратник, Ричард Эмпсон, другой юрист, получивший адвокатское образование и уже показавший себя проницательным законником. Именно такие острые умы нужны были Генриху в окружении; и он уже выказал благосклонность им обоим.
И вот теперь, когда они прогуливались к кромке реки в парке его любимого дворца Шин и толковали о восстании Ламберта Симнела, Дадли заметил, что отрезвляет сама мысль о том, скольких людей Линкольн сумел собрать под свои знамена.
— И о чем, по-твоему, это говорит? — спросил Король.
Перехватив взгляд, которым обменялись Дадли и Эмпсон, Генрих понял, что они уже обсуждали этот вопрос между собой.
— Ну же, говори. Правда меня не обидит.
— Сир, — сказал Дадли, — народ одобряет ваш брак и объединение Йорка и Ланкастера, но поговаривают, что Йорк не получает должного.
— Что они имеют в виду?
— Что Ланкастер берет верх.
— Так и должно быть, раз Король — я.
Дадли замешкался, и Эмпсон кивнул ему.
— Милорд, — сказал он, — вы заняли трон, у вас есть наследник в лице принца Артура, вы коронованы как король Англии, но Королева еще не коронована.
— А, — протянул Король. — Вы полагаете, коронация порадует народ?
— Коронации всегда служат источником радости для людей, сир, — ответил Эмпсон. — Вино рекой на улицах... празднества по всей стране... Они любят церемонии. Но мы думали о йоркистах, у которых могут быть причины для недовольства.
Король кивнул, одобрительно глядя на двух своих советников. На них можно положиться: они всегда предложат дельное решение.
— Возможно, пришло время для коронации Королевы, — сказал он. — Её мать — источник раздражения. Я никогда не доверял этой женщине. Говорят, она опутала покойного короля колдовством.
— Она обладает выдающейся красотой, — заметил Дадли. Он снова взглянул на Эмпсона. — И, смею заверить, еще не слишком стара для брака.
Генрих насторожился.
— Уж не думаешь ли ты о короле Шотландии?
— Он как раз лишился своей Королевы.
Генрих улыбнулся одной из своих редких улыбок.
— Нет ничего, чего бы я желал больше, чем отправить мою тещу за границу.
— Это, несомненно, избавит нас от неприятной необходимости держать её под надзором, что является еще одной причиной недовольства йоркистов, — заметил Дадли.
— Я отправлю посла в Шотландию без промедления, — сказал Генрих.
— Возможно, нам следует также уведомить Вдовствующую королеву о сем намерении?
Генрих помолчал.
— Боюсь, она упрямая дама.
— Милорд, несомненно, она весьма благосклонно отнесется к обмену темницы на корону.
— В Бермондси едва ли темница. Клянусь, моя леди теща каждый час напоминает им о своем сане, и обращаются с ней там с величайшим почтением.
— Тем не менее, устроить этот брак без её согласия едва ли удастся.
Генрих согласился, и решение по двум важным вопросам было принято. Елизавету Вудвилл следовало предложить в жены королю Шотландии, а Королеву — короновать.
***
Правда, в Бермондси Елизавету Вудвилл никто не притеснял. У неё были собственные покои и слуги, и, если не считать оторванности от света, она жила словно в своем дворце. Конечно, быть отрезанной от мира утомительно; но не менее досадно, чем при дворе, где постоянное вмешательство матери Короля так раздражало её.
Узнав, что её дочери предстоит коронация, она заметила, что давно пора; а затем огорчилась, что сама не сможет там присутствовать. Это чудовищно. Мать Королевы — и фактически под замком по милости этого выскочки Тюдора!
Если бы только Эдуард был жив. Если бы её прекрасноликие сыновья были с ней! Именно в такие минуты она вспоминала о них и снова гадала, что же сталось с ними в Тауэре. Ей нестерпимо хотелось увидеть маленького внука. Милый Артур. Хотя что за нелепое имя! Разумеется, его следовало назвать Эдуардом. Впрочем, она радовалась, что не Генрихом.
Ей хотелось повидать своих девочек. Не то чтобы у Елизаветы теперь находилось много времени для матери; она была полностью порабощена этими Тюдорами. Разумеется, женщине подобает держаться мужа, но когда этот муж выказывает себя врагом матери, оберегавшей её все эти трудные годы... это жестоко и противоестественно.
В милой Сесилии было больше огня, чем в Елизавете. Ей чудилось, что Сесилия неравнодушна к лорду Джону Уэллсу. Она перехватывала взгляды, которыми они обменивались. В свое время это её несколько тревожило, ибо, хоть Джон Уэллс и был достойным человеком и пользовался благосклонностью Короля, мужем для Сесилии он был неподходящим. Начать с того, что он был вдвое старше её.
Из этого ничего не выйдет. Можно выбросить это из головы. Но она помнила некую дерзость в Сесилии, которой была лишена её старшая сестра.
Она часто задавалась вопросом, почему Генрих до сих пор не подыскал мужа для Сесилии. Одно время она подозревала, что он решил испытать Елизавету, и если та не произведет на свет наследника... или умрет... он попытал бы счастья с Сесилией. Она подозревала Генриха во всевозможных коварных кознях. Можно было не сомневаться: за каждым его поступком кроется умысел.
Один из слуг сообщил, что её желает видеть вельможа, прибывший от имени Короля.
«Ага, — подумала она, — он приехал сообщить, что меня освободят ради коронации. Он понимает, что народ заметит моё отсутствие. Ибо присутствие матери Королевы на таком событии — единственно правильное и подобающее решение».
Вельможу ввели. Он поклонился со всем должным почтением.
— Прошу вас, садитесь, — сказала она. — Вы от Короля?
— Да, миледи. Он желает знать ваше мнение по одному весьма важному делу.
— Почтена, что Король ищет моего мнения, — ответила она с оттенком сарказма.
— Миледи, это касается вас самым непосредственным образом, и вот почему. Король Шотландии недавно овдовел. Он намерен жениться вновь. Король полагает, что, если вы будете не против, можно начать переговоры о заключении союза.
— Между мной и королем Шотландии? Да ведь он вдвое моложе меня!
— Всегда говорят, миледи, что вы выглядите вдвое моложе своих лет.
Ей было приятно. Она ничего не могла с собой поделать. Сама она о замужестве не помышляла. От мужчин она никогда не хотела ничего, кроме власти. Именно поэтому её брак с Эдуардом был
