В понедельник, 29 июня, в праздник Святых Петра и Павла, британская армия начала наступление по этим бескрайним равнинам, снова поднимая все ту же пыль. Армия шла на север, за Мармоном, и до Саламанки теперь доходили только слухи: однажды жители наперебой рассказывали, что произошла великая битва, когда все небо было освещено вспышками орудийных выстрелов – но это обычная летняя гроза залила темное небо серебром. На следующий день дошел другой слух: говорили, что армия разбита, а Веллингтон погиб, ему отсекли голову прямо на поле боя. Потом разбитыми оказались уже французы, причем так, что вся Дуэро была запружена телами и текла кровью вместо воды. Но все это были только слухи.
Прошел праздник Встречи Пресвятой Девы Марии с праведной Елизаветой[147], потом день Св. Мартина[148], потом какая-то молодая крестьянка в Барбадильо[149] рассказала, что видела во сне ангела в золотых доспехах с алым обоюдоострым мечом. Ангел сказал, что последняя битва пройдет в Саламанке, что армии с севера ворвутся в город, проливая кровь на его улицы, оскверняя соборы и терзая жителей, пока земля не разверзнется и не поглотит злодеев вместе с их приспешниками. Местный священник, ленивый, но не глупый, посадил девицу под замок: в мире хватает неприятностей и без истеричных баб. Но слухи уже успели разойтись, и крестьяне с тоской глядели на оливковые деревья, гадая, доживут ли те до сбора урожая.
На север от Дуэро, за Галисией[150], Пиренеями и самой Францией, невысокий человек вел огромную армию в Россию: такой армии мир не видел с тех пор, как с востока пришли варвары. А за могучими волнами Атлантики американцы готовились вторгнуться в Британскую Канаду[151]. Война охватила весь мир, от канадских Великих озер до Индийского океана, от русских степей до равнин Леона, и сны барбадильской девчонки не так-то просто было прогнать из умов даже самых здравомыслящих горожан.
Шарп остался в живых. На север, в расположение полка Южного Эссекса, ушло радостное письмо. Другое, направленное еще севернее, было адресовано Игле, La Aguja: в нем Хоган писал, что муж ее ранен, и просил поскорее приехать на юг. Впрочем, майор не особенно надеялся, что письмо дойдет до Терезы: путь был длинным, а партизаны не сидели на месте.
Шарпа перенесли в офицерские палаты. Теперь у него была собственная комната, хоть и небольшая. Харпер с Изабеллой отгородили половину шторой и жили здесь же. Доктора утверждали, что Шарпу осталось недолго: боль, говорили они, останется, даже усилится, а рана воспалится, превратившись в месиво крови и гноя. По большей части все так и было. Хоган приказал Харперу остаться, хоть тот и не нуждался в приказах, но даже обожавшему Шарпа сержанту порой тяжело давались боль, страдания и беспомощность капитана. Они с Изабеллой регулярно промывали рану, вычищая гной и меняя бинты: им оставалось только это да все те же слухи.
Из батальона добралось письмо, написанное майором Форрестом и подписанное длинными рядами имен. Легкая рота присовокупила свое, авторства лейтенанта Прайса: оно было причудливо декорировано крестами, заменявшими подпись неграмотным. Шарп, который иногда приходил в сознание, был польщен.
Он каким-то непостижимым образом продолжал цепляться за жизнь. Каждое утро Харпер ожидал увидеть своего капитана мертвым, но тот жил, и доктора лишь пожимали плечами, признавая, впрочем, что изредка людям удавалось оправиться и от таких ранений. Несмотря на перевязки два раза в день, рана воспалилась, и Харперу с Изабеллой приходилось обтирать дрожащего в лихорадке Шарпа, день и ночь выслушивая его горячечный бред.
Изабелла где-то отыскала зеленые стрелковые брюки, снятые с мертвеца столь же высокого, сколь и Шарп, повесив их рядом с курткой капитана и его сапогами, которые Харпер нашел во дворе. Мундир ждал его, хотя теперь врачи говорили, что его убьет лихорадка. В ответ Харпер потребовал рассказать ему, как лечить лихорадку. Доктора пытались его обмануть, утверждая, что лекарства нет, но ирландец прослышал про чудесное новое средство из коры какого-то южноамериканского дерева. Этого вещества у врачей было совсем мало, но Харпер запугал их, и они, ворча, сдались. Харпер дал снадобье Шарпу, и тому стало лучше. К сожалению, хинин был очень дорог и редок, поэтому приходилось смешивать его с черным перцем. Потом он и вовсе кончился, и доктора стали давать Шарпу толченую кору кассии[152], но тут лихорадка усилилась. Не подействовало даже старинное морское средство, предложенное лордом Спирсом: смесь бренди с порохом.
Оставался только армейский рецепт, и Харпер решился на него. Поутру он вынес Шарпа во двор, раздел донага и уложил на траву. К этому времени сержант уже натаскал воды из колодца в верхнюю галерею, где стояли две бочки для сбора дождевой воды. Хорошо бы, конечно, высота была побольше, этажа хотя бы в три, но верхняя галерея – единственное, что у него было. Он поглядел на обнаженное тело внизу и перевернул первую бочку, содержимое которой ледяным потоком обрушилось на Шарпа. Тот закричал, скорчился от судорожной боли, но тут вторая бочка водопадом обрушила на него десятки литров холодной воды, распластав на земле. Харпер сбежал по ступеням, наскоро завернул Шарпа в сухое одеяло и унес изможденное тело обратно в постель. Доктора сказали, что Харпер почти гарантированно убил Шарпа этой процедурой, но ночью лихорадка пошла на убыль, и Харпер, вернувшись из собора, застал Шарпа в сознании.
– Как чувствуете себя, сэр?
– Ужасно, – впрочем, выглядел он не лучше: на бледном лице жили только ввалившиеся глаза.
Харпер улыбнулся:
– Скоро поправитесь.
Харпер с Изабеллой, сменяя друг друга, молились за его здравие: она ходила в часовню Ирландского колледжа, уютную и изящную, но Харпер считал, что в большом соборе Бог лучше услышит обращенные к нему слова, и дважды в день с детской уверенностью взбирался на холм. Его широкое волевое лицо кривилось от напряжения, как будто работа мысли могла заставить слова молитвы обогнуть статуи и пройти через богато украшенный купол собора прямо к небесам. Он поставил свечу Св. Иуде, покровителю безнадежных, взывал к нему – и доктора вдруг снова объявили, что появилась надежда, маленький шанс, а Харпер начал молиться с удвоенной энергией. Но он понимал, что этого мало: конечно, они давали Шарпу лекарства, когда могли, постоянно молились о нем, хоть и не говорили об этом – но должно быть еще что-то, что пробудит в Шарпе желание жить. Но что?
Оружие Шарпа пропало: винтовку украли в госпитале, палаш был сломан Леру. Харперу понадобилось 3 дня и солидная взятка, чтобы кладовщик в верхнем городе открыл свой небольшой склад и начал рыться на стеллажах.
– Клинки, – бормотал он про себя, – клинки, клинки... Можешь взять вот такой, – он протянул Харперу саблю.
– Это хлам, вся, черт возьми, червями источена. Мне нужен тяжелый клинок, а не это гнутое дерьмо.
Капрал-кладовщик вздохнул, покопался еще и вытянул шпагу:
– Вот прямая. Двадцать фунтов?
– Хочешь, чтоб я ее на тебе испробовал? Я уже заплатил тебе!
Капрал вздохнул:
– У меня на нее есть чек.
– Мелюзга ты несчастная, откуда у тебя чек на краденое? – Харпер сам прошел к стеллажам, покопался в оружии и нашел простой крепкий кавалеристский палаш. – Возьму этот. Где у тебя винтовки?
– Винтовки? Ты ничего не говорил ни о каких винтовках.
– Ну а теперь сказал, – здоровяк-сержант как бы случайно протолкнулся между кладовщиком и стеллажом. – Итак?
Капрал выглянул в открытую дверь:
– Тогда моя работа будет стоить больше.
– Твоя работа дерьма коровьего не стоит. Так где винтовки?
Капрал неохотно приоткрыл ящик:
– Здесь все, что у нас есть. Совсем немного.
Харпер осмотрел одну: новая, блестящая,замок смазан – но не пойдет.
– Что, все такие?
– Да, – капрал заметно нервничал.
– Тогда оставь себе, – Харпер сунул винтовку обратно в ящик. Он не выбрал бы такую даже для себя, не говоря уже о Шарпе: это были новые винтовки калибра охотничьего карабина, гораздо меньшие, чем старые – ненадежные штуки. Значит, винтовка подождет. Он ухмыльнулся:
– Теперь ножны.
Капрал замотал головой:
– Ножны – это сложно.
Харпер приставил ему к горлу лезвие палаша:
– У тебя мои два доллара, и они говорят, что ножны – это легко. Давай сюда.
Тому пришлось подчиниться. Палаш не особенно походил на старое оружие Шарпа: за ним явно не следили, он был тупым и зазубренным в нескольких местах. Но это был тяжелый кавалеристский палаш, и Харпер начал работать над ним. Сперва он переделал гарду: она была тонкой у головки, потом расширялась, прикрывая кисть своего обладателя, и завершалась широкой дугой, предохранявшей от рубящего кавалеристского удара. Эта гарда очень удобна, если человек большую часть своей жизни проводит в седле, но стальная дуга будет врезаться в нижние ребра, если он носит палаш у бедра, как будет носить его Шарп. Лезвие длинновато для пехотинца, ремни ножен придется укоротить, чтобы рукоять находилась точно под грудной клеткой. Харпер добыл напильники, ножовку и приступил к работе. Он полностью срезал дугу, пробил в дюйме от лезвия небольшие дырочки для парадных кистей, переделал кромку, которая была грубой, кривой и некрасивой, изменив заточку, чтобы лезвие было гладким и радовало глаз. Потом он отполировал сталь, пока она не стала выглядеть так, как будто только что вышла с бирмингемского завода «Вули и Дикин»[153].
