Хоган оглядел залитую кровью лощину, полную мертвецов, толпу пленных, выживших тяжелых драгун Королевского германского легиона, возвращавшихся после неудачной атаки на французские батальоны арьергарда: они одержали важную победу, но большой ценой заплатили за нее. Потом он бросил взгляд на записную книжку:
– Спасибо, Ричард.
– Я и сам рад, сэр.
Шарп уже стаскивал с Леру рейтузы, точно такие же, как носил сам до схватки в Ирландском колледже. Итак, еще один полковник гвардейских егерей убит. Шарп ухмыльнулся: на этих рейтузах еще сохранились серебряные пуговицы по швам.
Сестра Леру как-то спросила Шарпа, нравится ли ему убивать – а он не дал ответа. Он мог бы сказать, что иногда это ужасно, иногда грустно, по большей части безразлично. Но бывают, очень редко, дни, как этот, когда убийство не вызывает сожалений. Он подобрал свой старый палаш, грубое оружие, принесшее ему победу, и улыбнулся Харперу:
– Как насчет завтрака?
Медово-золотая Саламанка, построенная, как и Рим, на холмах над рекой, купалась в утренних солнечных лучах, бросавших длинные тени через всю Great Plaza. Раненые и через два дня после великой битвы при Арапилах все еще умирали в госпитале.
Шарп стоял на римском мосту и глядел вниз, на извивающееся зеленые водоросли. Он знал, что торчать здесь – просто пустая трата времени, но все равно стоял и ждал.
Мимо промаршировала группа испанских солдат: офицер улыбнулся и предложил сигару, с интересом поглядывая на два клинка на боку угрюмого стрелка. Фермер прогнал мимо стадо коров. Прошли два спорящих священника. Шарп медленно зашагал за ними, остановился под маленьким фортом в арке над дорогой и так же медленно направился обратно.
Часы на холме пробили десять.
Сержант-кавалерист привел десяток заводных[176] коней на водопой, загнал их в реку и чистил, пока те жадно пытались напиться. Река здесь была мелкой, на берегу играли дети, с легкостью добегая вброд до небольшого островка; Шарп, стоя на середине моста, слышал их голоса.
Может, она и не поедет этой дорогой, подумал он, но тут она наконец появилась.
Впереди скакали двое верховых слуг в ливреях, потом темно-синий экипаж, запряженный все той же четверкой белоснежных лошадей, следом другая карета, попроще: наверное, багаж или слуги.
Он спрыгнул с каменного парапета и стал ждать: мимо проскакали слуги, четверка лошадей, вот и ландо с откинутым верхом.
Она увидела его.
Ему пришлось сделать несколько шагов, чтобы поравняться с ней: лошади не умеют останавливаться мгновенно. Он поднял голову:
– Я пытался с вами увидеться.
– Я знаю, – она нервно обмахивалась веером.
Он почувствовал, как неуклюже сейчас прозвучат любые слова. Солнце пекло шею, подмышки взмокли.
– С вами все в порядке, мадам?
Она улыбнулась:
– Разумеется. Просто я временно стала в Саламанке не самой популярной персоной, – она пожала плечами. – Может, Мадрид будет более гостеприимен?
– Возможно, прибыв в Мадрид, вы встретите там нашу армию.
– Тогда поеду на север.
– Далеко?
Она снова улыбнулась:
– Далеко, – глаза ее метнулись к двум клинкам, потом вернулись к лицу Шарпа. – Вы его убили?
– В честном бою, – он был смущен, как при первой их встрече. Она не изменилась: так же невыразимо прекрасна – совершенно непостижимо, что она враг. Он вздохнул: – Конь погиб.
– Вы его убили?
– Нет, ваш брат.
Она криво усмехнулась:
– Он убивал легко, – она снова перевела взгляд на два клинка. – Мы не особенно любили друг друга, – она имела в виду брата, но он не был в этом уверен: может, она говорит о них двоих? – Вы ожидали меня?
Он кивнул:
– Да.
– Зачем?
Он мог только пожать плечами: сказать, как скучает по ней? Сказать, будто ему наплевать на то, что она француженка и шпионка, которую отпустили только из-за принадлежности к испанской аристократии, а Веллингтону ни к чему скандал? Сказать, что среди всей лжи, которую он ей внушал в их последнюю ночь, была и правда?
– Хотел пожелать всего хорошего.
– Что ж, всего хорошего и вам, – передразнила она, сразу став далекой, недосягаемой. – Прощайте, капитан Шарп.
– Прощайте, мадам.
Она что-то сказала кучеру и снова обернулась к Шарпу:
– Кто знает, Ричард? Может, когда-нибудь...
Ландо тронулось, и последним, что он увидел, были ее золотые волосы. Да, думал он про себя, у него ничего не осталось только память, а это худший из возможных подарков.
Он сунул руку в новый подсумок и нащупал письмо, доставленное сегодня утром. В нем была личная благодарность Веллингтона: должно быть, Наполеон написал бы то же самое Леру и маркизе, если бы Шарп не перехватил записную книжку в кожаном переплете на пересечении двух дорог в Гарсия Эрнандес: после боя выяснилось, что именно так называется деревушка.
Майор Хоган за завтраком был разговорчив: Шарп должен остаться в его старой квартире, чтобы хозяйка его хорошенько кормила, а пока они должны выпить.
– Ты остаешься здесь, пока не поправишься Ричард! Это приказ генерала! Ты нам нужен полным сил.
– Ладно.
– Не беспокойся, Форрест подождет. С ротой твоей все в порядке.
– А о новом полковнике что-нибудь слышно?
Хоган покачал головой рыгнул и похлопал себя по животу:
– Пока нет. Думаю, Лоуфорд мог бы снова вступить в должность, но не знаю. Может, Форрест получит повышение. Честно, не знаю, Ричард, – он пожал плечами, потом ткнул пальцем в сторону Шарпа: – Тебе бы уже пора об этом задуматься.
– Мне? Я же всего лишь капитан, – ухмыльнулся Шарп и вгрызся в холодную говядину.
Хоган плеснул еще вина:
– Подумай! Сначала майор, потом лейтенант-полковник. Это достижимо, Ричард! Война будет чертовски долгой. Слыхал: американцы ввязались в драку, сейчас они могут быть уже в Квебеке, – он шумно глотнул. – Можешь прикупить себе патент майора?
– Я? – Шарп расхохотался. – Он стоит две тысячи шестьсот фунтов! Где мне, по-твоему, найти такие деньги?
Хоган ухмыльнулся:
– А что, Ричард, разве ты каждый раз не находишь то, что хочешь?
Шарп пожал плечами:
– Я нахожу только радуги, а не горшки с золотом[177].
Хоган повертел бокал в руках:
– Меня мучает одна деталь, Ричард, одна маленькая деталь. Я говорил с отцом Кертисом, и он сказал мне странную вещь: его записная книжка была хорошо спрятана, по-настоящему хорошо. Он не представляет, как Леру смог ее найти.
– Леру был умен.
– Ага, может, и так. Но Кертис уверен, что она была очень, очень хорошо спрятана. Только лорд Спирс, говорит, знал, где она, – он изучающее посмотрел на Шарпа.
– Серьезно? – Шарп налил себе еще вина.
– Тебе это не кажется странным?
– Спирс мертв. И умер он достойно.
Хоган кивнул:
– Я слышал, его тело было чуть в стороне от других. На самом деле, и в стороне от схватки. Еще одна странность?
Шарп покачал головой:
– Он мог туда доползти.
– Угу. С дыркой в башке. Уверен, ты прав, Ричард, – Хоган взболтал вино в бокале, голос его по-прежнему был спокоен. – Я спрашиваю только потому, что в мои обязанности входит найти, кто шпионит в штабе. Подозреваю, я доставлю себе немало неприятных минут, влезая во все мелочи и копаясь в чужом грязном белье. Но, уверен, ты меня понимаешь.
– Не думаю, что тебе стоит доставлять себе неприятности.
– Чудесно, чудесно, – Хоган улыбнулся Шарпу и поднял бокал. – Отличная работа, Ричард. Спасибо.
– За что?
– Да так, ни за что. Твое здоровье!
Хоган уезжал в сегодня же, направляясь вслед за армией, марширующей к Мадриду. Харпер ехал вместе с ним, Хоган отдал ему одного из своих запасных коней. Второй раз за день Шарп стоял на римском мосту.
Он глянул на Харпера:
– Удачи, Патрик.
– Скоро увидимся, сэр?
– Очень скоро, – Шарп положил руку на живот. – Надо же, почти не болит.
– Вам бы нужно быть с этим осторожнее, сэр: француза подобная рана свела в могилу.
Шарп расхохотался:
– Он ее совсем запустил.
Хоган свесился с седла и потряс руку Шарпа:
– Получай удовольствие, Ричард! Новая битва не скоро.
– Вот и хорошо.
Хоган улыбнулся:
– И долго ты собираешься таскаться с двумя клинками, а? Выглядишь презабавно!
Шарп улыбнулся в ответ, отстегнул клигентальский палаш и протянул его Хогану:
– Хочешь?
– Боже милостивый, нет! Он твой, Ричард. Ты его честно завоевал.
Но человеку нужен только один клинок. Харпер глядел на Шарпа: он знал, как Шарп убивался по клигентальскому палашу, видел, с каким выражением Шарп брал его в руки. Этот палаш был выкован гением, настоящим мастером, в нем была заключена настоящая красота. Смотреть на него значило бояться; видеть его в руках того, кто, как Шарп, мог пустить его в дело, значило понимать задумку мастера. В руке Шарпа он казался невесомым. Стрелок вытащил его из ножен, и сталь засверкала на солнце, как полоса натертого маслом шелка.
