— Ну, им придется об этом забыть, — с злым смехом проговорил Генрих. — Я вырву из их голов эти воспоминания, хотя бы мне для этого пришлось разбить их дурацкие головы. Им мало примера сестры. Они могли убедиться, что я умею наказывать изменников, но если этому тщеславному роду Говардов нужны еще примеры, то дело за этим не станет. Дай мне какое-нибудь средство, Дуглас, какой-нибудь крючочек, который я мог бы прицепить к телу изменника и потащить его на эшафот. Дай мне доказательство преступной любви Генриха Говарда — и я обещаю тебе, что разрешу все то, что ты пожелаешь.
— Я представлю вам доказательство, ваше величество! — ответил Дуглас.
— Когда? — нетерпеливо спросил король.
— Через четыре дня, ваше величество, на большом состязании поэтов, которое вы приказали устроить по случаю дня рождения королевы! — пообещал Дуглас.
— Благодарю тебя, Дуглас, очень благодарю, — почти довольным тоном проговорил Генрих. — Значит, через четыре дня ты освободишь меня от ненавистного рода Говардов.
— А как мне поступить, ваше величество, — притворно робким голосом спросил Дуглас, — если, представляя вам доказательство вины Говарда, мне придется обвинить и другое лицо?
Король, собиравшийся переступить порог своего кабинета, вдруг остановился.
— Вы имеете в виду королеву? — странным, жутким голосом спросил он. — Если она окажется виновной, то и ее придется наказать. Бог вложил в мои руки скипетр, чтобы я правил им на славу Англии и на страх людям. Если королева согрешила, то должна быть наказана. Достаньте мне доказательство вины Говарда и не беспокойтесь, если при этом обнаружится измена королевы. Я не отступлю малодушно пред актом правосудия!…
Граф Дуглас, Гардинер и Райотчесли последовали за королем в его рабочий кабинет.
Наконец-то мог быть нанесен решительный удар и приведен в исполнение так долго готовившийся и обдумывавшийся план трех врагов королевы. Вот почему, следуя за королем, с необычной живостью опередившим их, они еще раз обменялись многозначительными взглядами. Взгляд графа Дугласа говорил: «Час наступил, будьте готовы!» А взоры его друзей отвечали ему: «Мы готовы».
Джон Гейвуд, скрытый портьерой и наблюдавший за всем, не мог побороть в себе некоторый ужас при виде этих четырех мужчин, суровые и мрачные лица которых свидетельствовали о полном отсутствии в их душе всякого проблеска сострадания и милосердия.
— Ваше величество, — сказал Гардинер, когда король медленно опустился на оттоманку, — дозвольте нам прежде всего испросить благословение Господа Бога нашего на эти минуты совещания. Господь, олицетворяющий Собою любовь, а также и гнев, да просветит и благословит нас!…
Король набожно сложил руки, но в его душе нашла место только молитва гнева.
— Помоги мне, о Боже, наказать всех Твоих врагов и истребить повсюду нарушивших Твои законы! — пробормотал он.
— Аминь! — произнес Гардинер, серьезно и торжественно повторив слова короля.
— Пошли нам молниеносные стрелы Твоего гнева, — молился Райотчесли, — чтобы мы могли научить людей признавать Твою власть и Твое могущество!
— А теперь, милорды, скажите мне, как все обстоит в моем государстве и при моем дворе? — воскликнул король, глубоко вздохнув.
— Дурно, — сказал Гардинер. — Неверие по-прежнему подымает свою голову. Оно подобно дракону, у которого тотчас вместо отрубленной головы вырастают две новые. Достойная проклятия секта реформистов и богоотступников увеличивается с каждым днем; наши тюрьмы уже не вмещают их, а когда мы тащим их на костры, они умирают с таким мужеством, с такой радостью, что это создает еще новых прозелитов, новых еретиков.
— Да, дело обстоит плохо, — сказал лорд-канцлер Райотчести. — Напрасно мы обещали милость и прощение тем, кто вернется к нам с сокрушением и раскаянием; они смеются над нашей милостью и предпочитают мученическую смерть королевскому прощению. К чему нам послужило сожжение Миля Ковор-даля, дерзнувшего перевести Библию? Его смерть, подобно набату колокола, только пробудила других фанатиков; и теперь эти книги — мы даже не можем понять и сообразить, откуда они появляются, — наводнили всю страну, дав нам в настоящее время более четырех переводов Библии; народ читает их с жадностью, и ядовитое семя познания и вольнодумия с каждым днем дает все более сильные и вредные ростки.
— Ну, а что скажете вы, граф Дуглас? — спросил король, когда лорд-канцлер замолчал. — Эти благородные лорды рассказали мне о том, что делается в моем государстве, теперь расскажите мне, что делается при моем дворе?
— Ваше величество! — ответил граф Дуглас медленно и торжественно, словно он хотел, чтобы каждое его слово вонзилось в грудь короля, как ядовитая стрела. — Народ только следует примеру, который подает ему двор. Как вы можете требовать веры от народа, если сам двор смеется над этой верой, если неверующие находят пособников и защитников при дворе?
— Вы обвиняете, но не называете имен, — с нетерпением сказал король. — Кто осмеливается при моем дворе быть защитником еретиков?
— Кранмер, епископ кентерберийский, — сказали все трое как бы в один голос.
Лозунг был произнесен, знамя кровавой борьбы было поднято.
— Кранмер? — в раздумье повторил король. — Он был всегда моим верным слугой и заботливым другом. Ведь это он тогда освободил меня от недостойного брака с Екатериной Арагонской, он же предостерег меня от Екатерины Говард и дал мне доказательства ее вины. В каком же преступлении вы обвиняете его?
— Он не признает шести статей*, — тихо сказал Гардинер, причем его лукавое лицо приняло выражение мрачной ненависти. — Он отрицает тайную исповедь и не верит, что добровольно принятый обет обязывает к целомудрию.
— Если это так, то он — государственный изменник! — воскликнул Генрих VIII, любивший облекать священным покровом почтения к целомудрию и непорочности свою собственную порочную и нецеломудренную жизнь, причем ничто так не раздражало его, как встреча другого лица на этом порочном пути, который он, благодаря своему королевскому могуществу и власти, данной от Бога, проходил совершенно безнаказанно. — Если это так, то Кранмер — государственный изменник и моя карающая рука должна поразить его! — еще раз гневно повторил король. — Я сам дал моему народу шесть статей как священный символ веры и не потерплю, чтобы кто-либо хулил и пятнал это единственно верное и истинное учение. Но вы ошибаетесь, милорды. Я знаю Кранмера, он надежный и верующий человек.
* Билль о шести статьях был издан в 1539 г. Он упразднял монастыри и показывал, что религия — не дело индивидуальной совести, а представляет собою национальный интерес, нарушение которого является уголовным преступлением. На основании этого акта было обвинено и казнено немало протестантов.
